Числа

Выходим на балкон - на харьковский, на узкий.
Там сушится бельё и виден старый клён.
А в городе жара, он пухом занесён,
он пьёт из бочек квас и говорит по-русски.

И скоро едем в Крым - дикарский, всесоюзный.
И с папой до буйка по утренним волнам.
Назад через базар, где вторят южным дням
и солнце-абрикос, и спелый жар арбузный.

Я школьную тетрадь мараю стержнем тонким.
И хочется домой, но лишь второй урок.
Вещает педагог, а я - полвзгляда вбок,
и вдруг осознаю: мне нравится девчонка.

Конечно, с той поры я многому обучен.
Латиница кругом: на море и в дому.
А годы, коих я уже не обниму,
сорвутся с проводов троллейбусом скрипучим.

Мне кажется, новый приблизился год.
Мне кажется, тортики мама печёт.
Другая эпоха, другая страна.
Но помню их запахи и имена.

Под песню Хиля с экрана,
под чай грузинский, как благо -
«Кудрявый мальчик» сметанный
и шоколадная «Прага».
Сгорели детства открытки.
Но снятся снова и снова
пушистый «Мишка» бисквитный
и «Королевский» вишнёвый.
И мама злится не слишком
на то, что скатерть заляпал
кудрявый некогда Мишка -
весёлый некогда папа…

Мне кажется, снова кончается год.
Мне кажется, тортики мама печёт.
Их сладкими крошками - так, невзначай:
советская песня, заваренный чай…

Где был полёт, намыло грот.
Но мы дружили.
Встречали вместе Новый Год.
Шутили-пили.
А нынче, яростью влеком,
с родным воюешь языком –
с тем, на котором говорил,
которому других учил.
Так кто, скажи, теперь твой враг:
Чайковский или Пастернак?
Какого ляда
так брызгать ядом
на тех, кого давно уж нет,
и брызгам не залить их след.

Ай!
Тяжёлый харьковский трамвай
скрипит на рельсах прошлых лет,
да только искры больше нет.
Из искры возгорелось пламя.
Расправьте знамя!

А помнишь терем-теремок,
что назывался “Ветерок”?
По кружке пива –
и будь счастливым!

Ты не устал от искажённых лиц?
Так выйди в поле – и послушай птиц.

… а я - мальчишка. Папа. Ангара.
Кораблик утлый. Впрочем, не о нём.
Промчался дождь. На Ангаре жара.
И вот же: радуга под кораблём!

На небе чисто. Только пара птиц.
И облачко. И солнце королём,
с рекой играет королевский блиц.
И вот вам: радуга под кораблём!

А нынче, папа, нас накрыла старость.
Всё реже шутим, песен не поём.
Сменились воды. Что же нам осталось?
Так вот же: радуга под кораблём!

В голове её все больше белых пятен.
Закрывается открытое когда-то.
Из углов кислотные туманы
выплывают, разъедают память.
Вдруг как будто кто отладил фокус:
сорок третий, немцы на постое.
Ей семь лет, и бабушка пошила
из остатков тканей, из ошмётков
куклу Катю внучке в день рожденья -
пёструю, величиной с ладошку,
силуэт тряпичный без лица...
А затем пришла с базара мама,
принесла отборнейшего жмыха
и - откуда, Боже! - карамельку!
Был кутёж, и Катя восседала,
я сказал бы, как Екатерина,
но цариц тогда не вспоминали.

А теперь, сама почти с ладошку,
старенькая, в необъятном кресле
вроде бы как смотрит телевизор.
И ни слив не хочет, ни печенья:
уж давно в разлуке с аппетитом.
Окликает мужа на диване:
"Принеси, пожалуйста, мне Катю,
я ещё её не уложила."
Но, опомнившись, почти смеётся:
"Голова совсем уже дурная!
Вспомнила вдруг бабушкину куклу."
И назвать хотела имя мужа,
плакала и не могла припомнить.
И глядели друг на друга двое
стариков, глубоких, как туманы.

В воскресенье день рожденья сына.
Как испечь, достав рецепт старинный,
тортик или с вишней пироги?
Он их любит... Катя, подмоги...

Музей, библиотека, фойе ли театральное,
ты помнишь этих дамочек - как правило, в летах.
За стойками, меж полками, с томами и с программками,
учтивые и хрупкие, дотошные слегка.

Сидевшие на стульчиках, все экспонаты знавшие.
В костюмах строгих стареньких, с иголочки всегда.
Передавали книги нам немного с недоверием,
с актёрами здоровались чуть-чуть боготворя.

Их фото кто-то выставит
или напишет книжечку,
сыграет ли комедию
об этих самых дамочках -
как правило, в летах?

Полустанки советской "железки".
И я еду в Москву по театрам.
А в купе ещё молодожёны
и угрюмый потёртый усач.
Впереди упоенье столицей,
упованье на лишний билетик.
Я проснулся, смотрю полустанки,
их названья стараюсь прочесть.

Городов очень многих приятель,
брат по духу Парижу, Нью-Йорку,
а любовь моя - Буэнос-Айрес...
Я потёрт, как дорожный багаж.
А столица осталась советской:
та Москва, потому что бульвары,
та Москва, потому что театры,
потому что мне нет двадцати...

Дочурке года три-четыре.
В холодной харьковской квартире
стишки смешные я сочиняю
и на коленках её качаю.

1.
“Мы по небу в самолёте,
мы по снегу на санях.
То в поездке, то в полёте, -
удовольствие и страх!”

Она смеётся и боится
в моих руках под люстру взвиться.

2-4.
“Глупый зайчик, всем на горе,
переплыть решился море.
Чтобы море переплыть,
только рыбкой надо быть!”

“Полосатый папочка
купил тигрятам тапочки.
Тапочки, как блюдца,
тигряточки смеются!”

“Три-четыре, Аргентина!
Восемь-девять, Уругвай!
Как на льдине три пингвина
плыли в этот тёплый край.
Что за глупые пингвины!
Ведь под солнцем тают льдины!”

Мы песенки поём под погремушки,
а эти все занятные зверюшки –
её игрушки.

5.
“Старый кондор в высоте
носит звёзды в решете.
Но заметили грачи:
высыпаются лучи!”

Щелчок замка, словно зов тамтама.
Бежим: вернулась с работы мама!

6.
“От Лиона до Бордо
прокатились бы в ландо.
Только где его найдёшь?
Лишь одни машины сплошь!”

Мы с ней играем в поезда.
И мы не думаем тогда,
как скоро наш автомобиль
промчит по штатам тыщи миль.

7.
Съело время цветные книжки,
твой костюмчик – нарядный, с мишкой.
Города твои далеки.
В нашем доме тёплые стенки,
но слабеют и ноют коленки,
на которых качались стишки.

Что ты, память, одновременно
внутрь впускаешь луну и волка?
... Спорим, шутим и пьём в пельменной.
И в глазах, и в словах - иголки.
Это юности нашей люди,
пацаны и девчонки, черти!
Письма - яркие птицы буден:
от руки, от души, в конверте.

... Но, залаяв, точь-в-точь собака,
прогнусавит рингтоны гаджет.
Нынче почерк у всех одинаков
и разборчиво пишет каждый.

Не сохранить в заветной папке
ту кляксу, где слеза упала.
Но чувства - то крылом, то лапкой,-
по всем каналам.

Золотой застойный год.
Папа саночки везёт.
Еду в дальние края
я.

Через двор и через парк
на заснеженный бульвар.
Бьют троллейбусы рогами,
бьют трамваи сапогами,
всё искрит, а больше всех -
снег.

Мы троллейбус провожали,
мы до горки доезжали.
Я лечу - и замер дух -
в пух!

А поехать на трамвае,
будет горочка другая.
Папа девочку катает.
Я её ещё узнаю.
Ведь летишь там с высоты
ты.

Что ж теперь в автомобиле
мы так зиму заклеймили:
трудно ехать, санок нет.
Нас вон солнце упрекает,
из сугробов высекая
иль из тех застойных лет
свет.

Мелкая неприятность: дождливые уикенды.
Дождик такой же мелкий сыплет по речкам центы.
В паузе – суетливо – бифштекс на балконном гриле.
Разве мы не с рожденья с этим дождём делили
юности километры и зрелых годов мили?

Со многими рядом жили, почти никого не знали.
Порой о случайных встречных мы помним как раз детали.
Порою забыл бы песню, да есть в ней четыре ноты…
Порою для утешенья довольно сказать: «Ну, что ты…»
Мультфильмов моих ежата и зрелых годов койоты!

Дамы твердят, что шопинг – гонитель унылых мыслей.
Может, пройтись по лавкам, по радугам из огней?
Купить кое-что за деньги, собранные по жизни,
а основное – за центы, собранные с дождей.

Съехать к обочине, сойти к каменистому пляжу,
озером Верхним ладони обжечь.
В догонялки с горами играть в колорадских пейзажах.
Слушать влюблённой агавы последнюю речь.
По этим просторам меня не отпустит грусть.
И, может быть, я возвращусь.

На море солнце царит, а в коктейле текила.
Песни в машине – и звонче полёты дорог.
Книг, спектаклей, скульптур и картин неуёмная сила.
Ресторанчик под пальмами, дикий шашлычный дымок…
По радостям этим меня не отпустит грусть.
И, может быть, я возвращусь.

Папа, мама, две бабушки, мальчик несмелый.
Трёп под мухой о вечном. Любви беспределы.
Но давно уж дочурка на languages разных hablar.
А зачтётся лишь то, что, надеюсь, счастливою сделал
ту, что сам получил для нежданного счастия в дар.
По всем этим людям меня не отпустит грусть,
по всей этой жизни меня не отпустит грусть.
И, знаете, я возвращусь.

Как эта дорога – красива, легка,
лежит на руле дорогая рука.
На заднем – дочурка пошла на отбой.
Не помню, куда же мы едем с тобой…

А песенки с диска летят и летят:
вот мост над Невою, вот Крым и Арбат,
а вот – Акапулько нещадный прибой.
Не помнишь: куда же мы едем с тобой?

По хайвэю мчал – над пургой, над травой.
С крылатого рампа вписалась в него.
Подхвачены общей шоссейной судьбой,
неважно куда мы погнали с тобой.

Мы знаем, что годы – гаситель страстей.
Но им не достать до глубоких огней:
они зажигаются сами собой
на трассах, где мы проезжаем с тобой.

И стали бы лампами все маяки
без этого профиля, этой руки…
Прибежище? Карма? Привычка? Любовь?
Да нет же, поездка. Но рядом с тобой.

И мягче, чем тихая летняя ночь,
свеченье. Дорога. Уснувшая дочь.

Мы помним всё, но можем ли решать,
что и когда мы станем вспоминать?

Семилетнего я бы припомнил мальца,
что, балдёж балдежей предвкушая,
уговаривал бабушку: от конца до конца
кататься на разных трамваях.
Чтобы в памяти опять стояло лето.
Чтобы просто ехать без сюжета.

Но то, как в тяжёлой палате легка слеза,
не узнающий мозг, невидящие глаза, –
этого не хочу вспоминать.
Как бы прилив научить различать,
что на берег бросать, а что на дне оставлять!

Помнить влюблённость до отчуждённости.
Помнить прозренья до вмешательства логики.
Помнить воду текущей, пока не впала в солёность.
Помнить крутых, пока те ещё были пологими.

Но я собственной памяти словно снаружи.
Чтоб войти и вмешаться в этот замкнутый круг,
я стучусь и стучусь непрестанно в окружность,
отходящих трамваев стареющий внук.

Все больничные вздохи к чертям оборвать.
В ожидании детских трамвайных потех
слышать бабушкин радостный смех:
к ней приехал внучок ночевать!

… а не будет совсем метафор!
В жёлтых бочках – холодный квас.
Будут школьных журналов графы,
наш советский десятый класс.
Будет красный такой трамвайчик
разворачиваться, звеня.
И девчонка – солнечный зайчик,
ускользающая от меня.

А компьютеров вовсе нету –
тех, где тридцать годков спустя,
подзатёртые, как монеты,
мы друг друга найдём в сетях.
Но пока неуклюжий мальчик
в утерянных ныне стихах
ту, чьё имя Солнечный Зайчик,
обожает издалека.

Хоть и квасили примитивно,
да не только бочечный квас.
И на физ-ре с девчат в спортивном
не сводили тревожных глаз.
Помню чей-то несмелый вырез,
чей-то (мышка!) прыжок и писк…
Вспоминаются – как живые! –
Толик, Шура и Аветис.

Сан-Франциско, Холон, Чикаго,
Монреаль… что за города?
Все на той стороне оврага,
очень чуждые нам тогда.
Жизнью новою всех завьюжит.
Двинул, сгинул, остался – кто?
Кто в сердцах, кто в умах заужен,
разберёмся уже потом…

Но теперь-то оно получше.
Из красивых бутылок пьём.
Дети старше. Болезни круче.
Всё нормально. Ещё живём!
Может, время и день назначить:
изо всех наших стран и дыр
каждый пустит из нас по зайчику,
чтобы перемигнулся мир?

В парках
о книгах спорили и целовались.
Пиво
водило наc по ларькам и окошкам.
Ждали
футбольных и театральных сезонов.
Письма –
смешно сказать! – от руки и в конвертах.
Эти трое ребят были живы.
А недавно по Интернету
я узнал, что их нету.

Вова
остановлен сорвавшимся тромбом.
Юра
растворён в миражах алкогольных.
Толя…
Я не выяснил, что же там с Толей…
Даже
не сказать, что мы были друзьями:
парки, пиво, футболы, девчонки…
Да и вспомнил бы их, не знаю,
а теперь – вспоминаю.

Трое?
Я думаю, немножечко побольше…
Может,
один из них успел родиться снова.
Где-то
он плачет над утерянной игрушкой.
Любят
его теперь совсем-совсем другие…
Только в рамочках прежние фото.
И знакомит вдову его дочка
со своим паренёчком.

Вспомню
(мы, может, снова на одной планете)
Вову –
здоровяка, старшого, балагура,
Юру –
Мюнхгаузена собственных love stories,
Толю –
всех школьных хулиганов атамана.
Сокурсники и однокашник.
Словно юности мёртвые зоны:
слёты, двушки, сифоны…

Знаю:
не умираем мы, не исчезаем.
К чёрту!
Мне в этой жизни с вами так уютно!
С теми,
кому становится тепло, когда я рядом.
С теми,
с кем мне становится тепло, когда мы вместе.
Как и тем троим становилось…
К дивным паркам везёт троллейбус
за четыре копейки!

Жёлтый, всё время предвещавший осень.
Диск с западающей цифрой «девять».
(В жертву точности принесена рифма,
а казалось бы – всего одна цифра!)
Конечно, он сломан давно и разбит,
поэтому так нестерпимо звонит.
И надгробие… холмик… гора! –
шестизначные номера.
Он вбирал в себя Харьков взволнованных бузотёров – журналистов, художников, музыкантов, актёров,
Харьков родни, приятелей и девчонок,
гомерический смех, исповедальные стоны…
Вот блокнот с алфавитом. Ни значка не затёрто.
Мы ещё не делились на живых и на мёртвых.

(А тогда – ну, тогда! – он взрывался,
ты говорила «приезжай» – и я мчался
на перелётных такси и метро…
Шагом лёгким, как будто перо,
через город, от Новых Домов и до лесопарка
шли пешком целый день, а когда было жарко,
продавщицы суровые с треснувшим тонусом
цедили нам сок из опрокинутых конусов.)

… Субботний телек. И цедишь ты джин, я – текилу.
Дочка что-то щебечет по-английски в мобилу.
Что же ты растрезвонился, жёлтый старик?
Почему лишь сейчас ты воскрес и возник –
с призраками бесед, с западающей цифрой «девять»?
Просто осень, любовь моя, просто осень.

Вспоминается женщина в белом:
медсестра или продавщица.
Тихой кровью из пальца сочится,
трёхкопеечной булкой крошится
что-то в детстве моём несмелом.

Песня в памяти витает
капельным полусюжетом:
«На щеке снежинка тает,
вот она была – и нету».

Вспоминается женщина в белом:
то ль на свадьбе, а то ли на сцене.
Пышность платьев – пролог обнаженья.
Ярче рамп нутряное свеченье
нашей юности оголтелой.

И, какие б ни звучали песни,
на свободу выпорхнувши стаями,
«с ними – золотой орёл небесный,
чей так светел взор незабываемый».

Вспоминается женщина в белом:
то ль акация, то ли вершина.
Ароматом романсов старинных,
белоснежною песнью козлиной –
постаревшая наша зрелость.

Стала природа нам женщиной близкою,
листьями кружим осенний роман…
«Белой акации гроздья душистые
ночь напролёт нас сводили с ума!»

Усмехается женщина в белом…

Давно уже не в кайф в изящном стиле
разбрасывать иголки по стогам.
Не помудрели мы, а поостыли.
Легки снежинки, тяжелы снега.

Но не зима ещё. Осенний камень.
Булыжником мощённый небосвод.
А древний инка на мохнатой ламе
летит, не замечая ничего.

Мерцают светофоры цвета листьев.
И всё на свете просится домой.
Нырнувши в стог, покрепче уколись-ка
воспоминаний ржавою иглой.

Там, плача, я тянусь на ручки к маме.
Но горы сплошь. Дорога из камней.
Я – древний инка на мохнатой ламе.
Мне жить и жить ещё до ваших дней.

Ментальный акын:
о чём думаю, то и пишу.
Мой баночный джинн,
давай, зарифмуй этот шум.

Мы были во власти
уйти от себя же в отрыв.
И верили в счастье
(теперь говорят: позитив).
Не бурным каскадом –
оно, повседневное, в том,
что все тебе рады,
когда ты заходишь в свой дом.

Ментальный танцор:
что кружится, над тем и пляшу.
И снег, и костёр
на эту кадриль приглашу.

Зачем наркоманам
травить себя всякой бузой?
По жизни дурманы –
как мысли, сплошной полосой.
Мы служим засадой
вам – логике верным во всём.
И как же нам рады,
когда мы заходим в свой дом!

Ментальный джазист:
не клавиши, не саксофон,
почти импровиз –
раздумий и чувств перезвон.

Но донце шкатулки
пронзает забытым письмом;
лицо в переулке,
давно уж пошедшем на слом.
Пускай снегопады
укроют тебя целиком,–
как все будут рады,
когда ты вернёшься с свой дом…

Правда-правда, я был Новым Годом.
На утреннике в детском саду.
В аккурат перед снежно-заячьим хороводом
декламировал белиберду.
Что-то о детстве, счастливом и красном,
и сам был тогда и счастливым, и красным –
я, наступающий семьдесят первый,
у ёлки, на празднике, столь же безмерном,
как бумажная корзина,
полная конфет,
плюс коробка пластилина
и водный пистолет.
Я не знал, я ещё был ранним,
что бравурные стихи загрязняют сознанье,
что для зубов губительны конфеты,
что всё приведёт к ментальному диабету.

А теперь глубоко медитирую в кресле дантиста.
Сознанье и зубы становятся чистыми.
А после – таблетка,
понижающая сахар,
а после из кожаной клетки
вылетит птаха.
И я попрошу, чуток отдохнув после смерти,
родиться в ближайшем семьдесят первом
по-старчески мудрым, по-детски искристым –
пляжным буддистом.

Припомнил, как дочка играла
в раскрашенном детском раю
то с куклой по имени Алла,
то с куклой по имени Сью.
Мне б в запахи этого лета
вернуться – и трав натолочь.
Не ведать диет и таблеток
и спать беспробудно всю ночь.

… Трясут бубенцами цикады
в моих полусонных ночах.
И тихо идут камнепады
в сознании, в почках, в горах.
Подумаешь: взрослою стала.
Но я уж едва достаю
до куклы по имени Алла
и даже по имени Сью.

Мой день рожденья. Мама достаёт
красивую посуду из серванта.
«На!» – мне вручает белый самолёт
девчушка-конопушка с жёлтым бантом.
«Что надо девочке сказать?» –
«Пойдём играть!»

Мой день рожденья. Еле тронут торт.
Твои ладони… плечи… и «не трогай!»
И полуслов дрожащих перебор.
Мне кажется, я затянул с прологом.
Что надо девочке сказать?
Поцеловать.

Мой день рожденья. Столик на двоих.
Немолоды мы, как вот эти вина.
Вся жизнь моя – в чертах твоих родных,
её восторги и её глубины.
Что девочке моей сказать?
А помолчать.

Мой день рожденья я всегда любил
и не скулил, что годы уползают.
А летний свет простою рифмой был
к явленью моему в житейском зале.
Помру, – вы даты смерти не храните,
но в день рожденья праздник закатите.