Мы русских запечек сверчки

Чужие края – манок
для нашего тонкого слуха.
Чужие края – венок
для нашего тонкого духа.
Не ловится счастье в силки,
расставленные достатком.
Мы русских запечек сверчки,
мы горечь от шоколадки.

Несёмся, себе назло,
на вымечтанных колёсах!
А храмы без куполов
торчат у дорог, как торосы.
Укладывали, спеша,
в баулы все наши тайны –
забывшие, как уезжал
в Америку Свидригайлов.

Хорошо только там, где нас нет.
Как только мы появляемся, становится плохо.
Эту истину я откопал в вине
перед каждым тяжёлым вздохом
тех, чьи уроки отверг,
тех, кого мало любил,
тех, с кем забыл попрощаться,
тех, кого не простил.

Где у шара восток, где запад?
А мы придумали стороны света.
Как здорово, не снимая домашних тапок,
обойти планету по Интернету!
Без тех, чьи уроки отверг,
без тех, кого мало любил,
без тех, с кем забыл попрощаться,
без тех, кого не простил.

Самолёт, машина, столик для шашлыка.
Слабо, как ужам, заняться любовью в травах?
Красным скрипучим трамваем повизгивает тоска,
и какая-то Аннушка чинит надо мной расправу
за тех, чьи уроки отверг,
за тех, кого мало любил,
за тех, с кем забыл попрощаться,
за тех, кого не простил.

Кружи, сторон не ведая, как пар,
моя башка, похожая на шар!

Сначала забывается голос,
потом – цвет волос и глаз,
чуть позже – лицо.
Теперь их можно придумывать заново,
наших прежних друзей,
наших близких друзей,
как миражи за тридевять морей.

Затем забывается город
с номерами маршрутов, с названьями улиц,
с могилами, заросшими забвеньем.
Теперь его можно с тоскою воспеть –
наш оставленный город,
наш отравленный город:
не ядом ли наших укоров?

Так что же росло у бабушкиной могилы?
Берёзка? Дубок? Тополёк?
Чей шелест заменяет ей наши голоса?
Кровоточит забвение, как глаза,
как ночной уголёк,
как вареник с вишней, что бабушка нам лепила.

Боится ветер: дрожит от страха.
Боится море: рябит от дрожи.
Меняя земли, не сменим кожу.
Все континенты едино пахнут:
не пламенем – так лепрой,
не крепостью – так норой.

... Любовница пахла сеном,
а после – сырым подъездом.
Пах чемодан отъездом,
а после – семейной сценой.
И кто был не мот – тот жмот,
но квасили напролёт.

И рвут самолёты скорость,
и рвёт их горючим в воды.
Вибрируют крылья свободы,
и харкают в брюхо горы.
Но мы совершим полёт:
не в небе – так под землёй.

Лишь лепет леса – как сон любимой.
Лишь сон любимой – как жук в ладони.
Жук – в Рязани, ладонь – в Аризоне:
не все дороги приводят к Риму.

Улыбаемся друг другу улыбками гидов
в мире бродячих белок и пластиковых стаканов –
там, где Юг эякулирует Ключами Флориды,
а Север повис водами Мичигана.

Вершина политика – стать рожей на грязной купюре.
Вершина любви – последнее признанье по сотовому телефону.
Вершина скорби – радость о собственной нетронутой шкуре.
Вершина генетики – клонировать целые клоны.

Глотаем быструю пищу, не покидая «Хонд» и «Тойот»,
в мире, где всё, что душе угодно, кроме самой души.
Кто сидит в небоскрёбах? – Кто хочет достичь высот.
Кто летит в самолётах? – Тот, кто куда-то спешит.

… Ночь черна, как ворон.
Засыпай, малыш.
В пригородных норах
наступает тишь.
Лишь высоко в небе –
ясный огонёк:
это самолётик,
путь его далёк.
Я тебя качаю:
вырастешь, малыш, –
баю-баю-баю –
к высям полетишь.

Послав подальше компьютерные миры,
я занимаюсь лишь тем, что не вызывает рвоты.
Поедая планктон и поедающих его рыб,
я исследую Верхнее озеро со стороны Миннесоты.

По зелёному лугу, по белым цветам – да на жёлтый маяк,
чтоб с него сигануть в эти плотные синие воды.
Кто-то крикнул: «Погиб, утонул!» Но ведь это не так:
я исследую Верхнее озеро со стороны Миннесоты.

61-я трасса вверху, по ней проезжает Боб Дилан.
Водопады на реках окрестных журчат не по нотам.
В далёких лесах омерзительно воют пилы.
А я исследую Верхнее озеро со стороны Миннесоты.

Палитра регаты: кто первым прибудет в Дулут?
Нам, хладнокровным, плевать, кто там первый, кто сотый.
Я дышу, как мурена – бесстрастный и страшный шут.
Я исследую Верхнее озеро со стороны Миннесоты.

Солёная капля: то ль мурена не выжила в пресной воде,
то ли чья-то слеза обо мне
долетела из городов.
Соль же в том, что намокла трасса, паруса не у дел,
на лугах первый снег,
ну а нам – зимовать подо льдом.

Не дождаться весны: капля соли разъест моё тело.
Но загробная жизнь –
лишь духовный процесс превращения праха в зиготу.
Снег так тихо лежит, –
я расслышал бы пенье волков у селения Эли,
если б исследовал Верхнее озеро со стороны Миннесоты.

В цветомузыке Тусона почудилось bessame mucho,
что в переводе значит «ещё много-много раз».
Я прикинул на слух и на глаз,
что это – единственное влажное место
там,
откуда испуганно пятятся тучи,
где деревья и травы не могут сделать ни жеста,
где всё постигаешь сам.

Присев на мелкие камни у ног сагуаро*,
по новой придёшь к размышлениям старым.

Что крапивник склёвывает собственный дом,
но кактус велик, а крапивник мал.
Что ум пробуждается чувством, а чувство – прозреньем ума.
Что мужское начало не всегда совпадает с концом.

Впрочем, целуй меня, bessame, kiss me!
Когда язык увлечён поцелуем, немы все языки.
Но тут и без этого жарко, пот заливает очки, –
и лес сагуаро похож на восточные письма.

Сейчас я очки протру, –
исчезнет на стёклах солёный пруд,
а с ним – неуместная в этих местах восточная сказка.
Кактус ранит колючкой, солнце – лучом.
Только мы всё цветём, цветём –
и, как пруд, покрываемся ряской.

Но хватит разгребать скорпионьи норы.
Продолжим поцелуй на краю Соноры.
К вечеру спала жара, очки просохли.
И на мою хандру не обращай вниманья:
знать, меж камней, где сидел, попался один философский.
Но мы встали с земли, нас теперь ничего не ранит.

Возвращаемся в города –
к своим прудам.

От Мемфиса*, из мутной души Миссисипи,
прихватив по дороге беззаботное кантри,
любимец чёрных и синих муз,
то на своих двоих, то на ржавом «Джипе»,
не по крупным шоссе, а по дорожному канту
до Дымящихся гор добирается блюз.

Мы любим кантри лесов,
горных рек и ручьёв,
змеиных дорог в Аппалачах.
Но сегодня мы – во хмелю,
слышим лишь контуров дымных блюз,
хоть он едва обозначен.

Пил пиво, – первой исчезла пена.
Встретил человека, – первой исчезла улыбка.
Нельзя сказать, что ощущаешь себя бренным,
но, как эти контуры, зыбким.

Блюз на гитаре: пиво пенится, а не горчит.
Блюз на трубе: человек улыбчив, а не деловит.
Блюз на саксофоне: горы летучи, а не тверды.
Наша музыка – это дым!

Горы – древний символ земной быстротечности:
их сдует ветром, смоет волной.
А нам ещё долго жить: я консультировался с женой,
и она сказала, что будет любить меня вечно.

… Силуэты возникают, как воздушный пустяк:
их поначалу путаешь с облаками.
Не знаю, когда банка отправится в мусорный бак,
а мы – в ухоженный парк с лужайками и с крестами.
Не знаю, отличимы ли невооружённым глазом
мгновения и века.
Но знаю точно: блюз продлится, пока
не поймёшь, где горы, где – облака.
И угаснет сразу,
как южный вечер.
Быть может, до новой встречи.

Летний вечер
(здесь растут пальметто, а в Нью-Йорке – ивы).
Не плачь, кузнечик
(твой отец богат, твоя мать красива).
Океан –
только колыбель для кораблей и рыбок.
Воздух пьян
и, как няня,чёрен и, как счастье, зыбок.

По эту сторону океана –
оперные страсти, джазовые сказки:
Бесс на пароходе, Порги в инвалидной коляске.
Каждому саду – мирта,
каждому пляжу – морской овёс.
И даже суперноватор не обойдётся без роз и гроз.
Приют от зноя – прохладный автомобиль…

А другой стороне океана осталась пыль,
осевшая на всём, что ты предал:
на счастливых обедах
с пьянками, рождавшими изящные мысли,
на мудрых книгах, на сценах и на кулисах…
Там каждый нуждался в слове, и многие нуждались в деньгах.
И расстояний не измеряли в часах.

Чем дальше живёшь – тем убеждаешься больше:
зренье нужней, но запахи тоньше;
твоя личность продолжится после жизни;
любая тоска обернётся радостью, как ни кисни;
немногое по обе стороны заслуживает сожаленья…
Чем дальше живёшь – тем меньше веришь своим убежденьям.

Школьным мелом
рисовали жизнь,
все дела принимая за шалости.
Наша зрелость –
эвфемизм
начальной стадии старости.

Видишь, Порги
мчится к Нью-Йорку –
сантиметр за сантиметром.
Наши души, конечно, достигнут высоких сфер,
как только паруса наполнит попутным ветром
кондиционер.

Далеко позади – большие горы.
Далеко впереди – большие озёра.
Миссисипи с утёсов Восточной Айовы.

Как только научишься слушать звук, а не слово,
всё в тебе к этой музыке будет готово.
Она начинается с коды.

И всё дальше культура, и всё ближе природа
год от года.
Мелодия плавно течёт, островки обнимая,

словно две реки друг в друга перетекают.
Это Моцарт и Верди, родная.
Не оперы, а другое,

то, что всегда под рукою
и не знает изгоев.
Но пробилась трава на утёсах,

и затоплены паводком плёсы.
Считанные часы на колёсах, –
и ты на концерте,

где вряд ли хоть Моцарт, хоть Верди
отличат Lacrimosa от радужной оперной смерти.
Ибо все остаются в природе,

а природа вмещает мириады мелодий.
Зачем горевать, раз никто не уходит?
Хороша Миссисипи с утёсов Восточной Айовы…

Чем прохожих стращать из-под кладбищенских плит,
превратимся в песок однажды.
Но не в кварцевый, солнечный, пляжный,
а в белый лунный песок, в селенит.

Стать песчинкой в сугробе горячем,
привлекая туристов и змей,
летней памятью о зиме,
не высоким, но искренним плачем.

Мы исполняем желанья,
мы – павших звёзд дюны.
Возле нас вы всегда на грани
солнечного и лунного.

За то, что при жизни зовёте блаженством,
благодарите несовершенства.
Верьте нам, слушайте нас:
из-за несовершенного устройства глаз
кажутся звёзды лучистыми,
а белый цвет – чистым.
Несовершенное устройство чувств
стало истоком всех возможных искусств.

И даже мы очищаемся под человеческим взглядом.
Мы-то, впитавшие столько крови и яда,
и пыли с ваших подошв:
песчинки праведной не найдёшь.

Но под грунтом лежать гороскоп не велит:
я остался на воздухе, я – селенит.
Мы рассыпались гипсовым прахом,
что похож на снег, словно соль на сахар,
словно жизнь на смерть, словно снег на звёзды.
Круг замкнулся. И мир притих.
Павшие смотрят на ещё живых.
Поздно.