Всё, что было ромом, стало бромом

Летучие мыши

Как летучие мыши к цветкам баобаба,
мы к истинам рвёмся,
чтоб повиснуть на них вверх ногами.
Истин хватит на всех, как дождей и ухабов,
их всё больше и больше с веками –
знакомься, знакомься… Шакалы

Кто на себя не примеривал козьей языческой шубы,
кто мертвечины божественной вкуса не знал?
Я – египетский смертный, то ль меня обнимает Анубис*,
то ли я обнимаю его, как шакала шакал. Козлы

Да, мы были козлами, но эллинскими.
Под маской с опущенным ртом клокотало
нечто антонимам не подвластное –
то глухое, то страстное…
Вот вам грохот бумаги, вот шелест камней:
это рожки да ножки, это всё, что осталось.
А времена не бывают хорошими и плохими,–
это мы бываем старыми и молодыми. Райские яблочки

Будешь мальчиком-пай,
будешь девочкой-пай –
попадёшь прямо в рай.
Лицезреть бородатого дядечку
с ликом кислым, как райское яблочко.
Там каждому красному матросу беспутному,
а также Мичурину, Сезанну и Ньютону
за труды их в награду
дали по яблоневому саду.
Но малы божьи яблочки – как быть?
Ни в присядку сплясать, ни к чему-то привить,
ни натюрморт написать, ни шишку набить. Агава

Агава я, и старости не знаю:
расцветаю – и умираю.
С высшим счастием не знаком
тот, кто агавой не был.
Могучим своим цветком
совокупляюсь с небом. Петухи и кошечки (не без гюрзы)

Хвала мониторам и клавиатурам,
как многим они заменили тряпочки и углы!
Не знавшие Интернета, мы – дураки и дуры –
мяли тёртый журнальчик, добытый из-под полы.

Мяу-мяу, кукареку,
хоть в пустыне, хоть калека,
хоть гимнастом, хоть под мухой –
алый парус, бормотуха.
То медок, то кинза –
интернат Интернет…

Лучше глянь мне в глаза,
рассмотри их цвет.
Загляни мне в глаза, к лешему!
Петухи и кошечки – пешечки.
Ползёт змеёй по дну зрачков
не байт, не сайт, не грань веков,
а что-то главное –
чуть слышное, плавное.
Это мирная злая гюрза,
вместо яда у ней – слеза.
Ведь не правда ли – только из глаз
льётся чистая жидкость у нас? Водоплавающие

Этот душевнобольной орёт:
«Нет, дуга похожа на радугу,
а ветер – на картины Коро!
Вы – олух, если думаете наоборот!
Чехов придумал чаек,
а лебеди – выдумка Андерсена и Сен-Санса.
И всё окруженье –
иллюстрация к танцам,
пейзажам, стихотвореньям!» Трава

Везде вода, везде трава.
Перелетишь – а там опять вода.
Переплывёшь – а там опять трава.
И люди мечутся
от воды к воде,
от травы к траве.
А ещё бывает пустыня…

Воскресные боги живут в церквях,
повседневные – в долларах.
А тот, что в небе, – совсем зачах,
и нимб опустился на голову.

В открытом небе темным-темно,
а у нас тут бывает солнышко.
Что умом объять не дано,
ртом расклюём по зёрнышку.

Меж голов тех, кто дорог, – как меж горных долин:
пустынных, снежных ли… Что ж вы, родненькие?
Разломы скальные их морщин
и есть наша преисподняя.

(Ишь, как пухнет злость фотоальбомов
с каждым днём!
Всё, что было ромом, стало бромом.
Так нальём!
Лучше выпить этого итога
грамм по сто,
чем молить беспомощного бога
о пустом.)

Аллилуйя суховею –
бывшему пассату!
Аллилуйя галльской идее,
В Остролистном Лесу* распятой!
Аллилуйя великим мыслям,
законсервированным наукой!
И тому, что осталось, зависнув,
не став явлением или звуком.

Спасибо тем, кто нам дорог,
если во все ветра были рядом.
Спасибо тем, кто нам дорог,
если не оставались за кадром.
Если общие наши думы
не боялись открытого воздуха,
если мы не убили слагаемые их суммой,
а утешенье и жалость – дозами.

Всё это редко давалось нам:
слишком много оседало пыли,
повседневным богам
слишком рьяно молились.
По смерти ждёт и от них награда:
им поклоняться уже не надо!

И всё же ясно, зачем
я бытие своё ем,
а сознание ест меня,
заставляя понять:
человек, ты пред всеми богами чист,
твоё дерево – остролист!

Минул пасмурный день.
Ночь глухая, как кобра.
В холодной, как ум, воде, –
верный логике образ.
Отложен разгул стихий,
огорожены все провалы.
Где могли бы глазеть стихи, –
смотрят кобрами интегралы.
Сплошь машины в сплошном дожде,
мчат за фарами кресла.

Я сную меж них без одежд,
исследую местность.
Мучит жажда, болит голова.
Мчу от трассы – лесами, топями.
Забываются все слова.
Это – признаки ликантропии.
(Но никого не убил,
и крови я не взалкал,
а просто в небо повыл –
так, чтоб никто не мешал.
В дождливое небо глухое…)

И снова я стал собою.
И рад покою –
как зомби, накормленный солью*:
воля!
… Нет, снова пасмурный день.
Снова брызги от шин.
В долгом отпуске тень.
Настроение – шиш.
Мучит жажда, болит голова,
до лампочки все слова,
но не рвусь ни в леса, ни в пампасы,
а плетусь и плетусь вдоль трассы
под моросящим дождём –
в дом.

Хочу отыскать топор,
который рубит дрова и мясо,
а не то, что написало перо.
Хочу отыскать двор,
где привечают пирожками и квасом,
где не значит имущества слово «добро».

Но если стали смешки снежками,
и кто не против нас – тоже не с нами,
и чьи головы не в огне – те в песке,
мы уйдём в болота нашего духа,
оставив улыбки от уха до уха
и сахарин учтивости на языке.

Хочу отыскать смех
(а все смешки стали снежками)
для радостей, а не для потех.
Хочу отыскать друзей
(а кто не против нас – тоже не с нами),
пускай двух, а не сотню, но безо всяких рублей.

Но если болеет разлукой жёлтое сердце ромашки,
и кофе дымится в склеенной чашке,
и ноги в модельных туфлях тоскуют по сапогам, –
мы стружки слов унесём в болота,
щепу подмостков и опилки-ноты –
и профессионально поставленными голосами
споём вместе с вами
осанну не найденным людям
и топорам.

В нашем мире количественного перевеса
жидкого над твёрдым, страстей над любовью
лучше жить, не измеряя веса,
не толкуя снов, не анализируя крови.
Я давно прикупил бы лодку с мотором,
чтобы плыть, не зная вектора теченья.
Давно воздвиг бы Храм Пустых Разговоров
(и всего того, что не имеет значенья).
Когда б не Эсхил, Басё и Боб Дилан.
Я насажен на эти трезубые вилы.

В нашем мире, где сердце, розу, луну и слезу
языки смололи в однородную пошлую смесь,
чтоб не загнать занозу в шишковидную железу,
легче любить то, чего хочешь,чем то, что у тебя есть.
Я зимою менял бы великие мысли на шубы,
чтобы разум холодный овчинным теплом обернулся.
Давно бы любил исключительно нижние губы
(и прочие штучки, которых не мозгом коснулся).
Когда б не Эсхил, Басё и Боб Дилан.
Я насажен на эти трезубые вилы.

Когда доллар божественно зелен,
а информация – наша месса,
когда всех сладострастно мелет
злобный оргазм прогресса, –
не пристанище нам кручины
и радости шумных пастбищ,
а пристанище нам – Долина
Нерукотворных Кладбищ.

Коль утеряны партитуры
пленявших в утробе созвучий
и высокие свойства натуры,
и безгрешность благополучья,
нету смысла искать их в пучинах
или в высях многолюдных пастбищ.
Отправляйся за ними в Долину
Нерукотворных Кладбищ.

Коль душа, взращённая на великом,
требует только дешёвого чтива,
и понял, что живёшь не под током – под тиком,
и ревущими розгами кажутся ивы, –
размять не пытайся глину
окаменевших пастбищ,
латайся землёй с Долины
Нерукотворных Кладбищ.

Только вряд ли её найдёшь,
а найдёшь – так руки сожжёшь,
прикоснувшись к прозрачному грунту Долины
Нерукотворных Кладбищ.

Пред вами – светоч науки, он сеет смерть улыбаясь.
Он – гибрид Соломона и красного кхмера*.
Он проткнул меня ломом за то, что я сомневаюсь
в наличии кислорода в слоях земной атмосферы.

Как учил великий портеньо*, нет лабиринта круче пустыни.
Неистовым солнцем знаний в нас выжжено всё дотла.
Войти в науку легко, как в ислам, но шаг обратно – и сгинешь.
Толщину кишки не измерить в цифрах, но как многих она подвела!

После встречи с гибридом подозрительны все Соломоны.
Обожжённый лучами свободы зарывается поглубже в тюрьму.
Когда человеческий мозг, придумавший пытки и клоны,
говорит «дважды два – четыре», я вправе не верить ему.

Мой лучший друг – врождённый имбецил*.
Он помогал Соломону исправлять помарки,
обращал суды красных кхмеров в занимательный цирк,
цитировал по-испански «Евангелие от Марка».
Гуляя со мной по больничной аллее,
он любимым писателем назвал Менделеева.
Я перечёл таблицу элементов:
страх нарастал crescendo.
А дойдя до тяжёлых металлов,
я почувствовал, что моё второе темя пропало,
но появились третий глаз и третья нога…
Теперь и мне наука по-своему дорога!

У озера, кишащего шистосомой*,
лишь началось камланье*, как все уснули,
потому что так велел шаман.
Всем приснился космический дядя,
оформивший наш мир в огромный файл,
а чуть позже удаливший его
одним щелчком.
Только я в того дядю не верю,
мне кажется, мы управимся сами,
а духи пускай угомонятся –
и закроют шаману рот.

Идёт эпоха общенья на языке пауков.
Закон сольётся с природой:
введут право самок пожирать самцов,
не прерывая продолженья рода.
Говорливого шамана изберём
Президентом Сети и Целителем Душ.
Он щедро окропит нас шистосомой
из луж.
Идёт эпоха потомков, слегка похожих на нас.
Их мозг спрессован фактажем и, словно сайт, невесом.
У каждого – по паре хрупких ног и розовых глаз,
и по сорок шесть шистосом.
Будут жизнью, как пальцами, щёлкать
и плодиться – за клоном клон.
От тоски обернётся волком
тот, кто рождён.

Хоть ты ни разу не врал, шаман,
твоё камланье полно дурных снов, шаман.
Будь проклят своими химерами, шаман!
Да настигнет тебя щелчок, шаман!
А я – вне игры. Я пошёл купаться в озере, шаман.

Шизофреники и глухонемые
первыми заметили эту трещину –
там, где параллельные прямые
скрещиваются.

Но мы-то гуляли
по местности пересечённой,
как в солнечный день по Невскому.
И твёрдо знали,
факт бесспорный,
а где – воспалённый мозг Лобачевского.

Но шизофреники, сильные мягким знаньем,
не соотносившие время с вектором и со спиралью,
обыденно и спокойно,
как в собственный дом,
шагнули в разлом.
Для них этот путь пройден.

Глухонемые отважно,
затянув «Песню без слов» Мендельсона,
обошли сию бездну, как овражек,
чтоб и дальше гулять по местности пересечённой.
Но больше они не пели,
пред новой трещиной застыв в смятеньи:
ибо не осталось нигде параллелей,
а только пересеченья.

Но тут шизофреники из подземелья
гаденько так запели:
«Эй, вы, чьи дёсны с младенчества
изранены железными сосками наук!
Вы, кто беспомощно мечется,
натыкаясь на первое «вдруг»!
Лихорадочно ищете выход,
шевеля разлинованным мозгом
мудрецов со всех окрестных планет?
Но все выходы в землю уводят тихо.
И нету дороги к звёздам,
и никакого космоса нет.

Все скрещения параллелей
умещаются на земле.
Но, как любовь тяжелей постели,
так правда – мудрости тяжелей.»

И мы стояли у порога чужого дома,
боясь бояться,
и мир был пуст,
пока из одного разлома
не стал пробиваться
куст.

Автомобиль
тёмно-тёмно-вишнёвого цвета
легче детского сна, волосинки, балета,
в нашей жизни – тяжёлой,
как сумерки в декабре,
ты нужней моей чести,
чем лести приставка «пре».

Пиццей блины,
а иронией честь заменили.
И отважней других удержавшийся в штиле.
Суетимся, кукуем,
кукуевщины птенцы.
Наша вера бездомна,
нездешних краёв жрецы.

Автомобиль
цвета венозной крови,
обещания ветра, безответной любови,
в нашей жизни – беспечной,
как вороны на войне,
ты стоишь, а не едешь,
и поэтому нужен мне.

И давно надоело играть то в мур-мур, то в пиф-паф.
И становится мышка милее, чем слон и жираф.
И давно надоело играть то в любовь, то в дела.
И какого там цвета машина за мною пришла?

Считанные шаги, но как их сделать?
Разнонаправлены эти реки.
Они по разные стороны водораздела.
Не буянят в салунах древние греки.
Но перелетает орёл, перелазит гризли,
перескакивает горный козёл.
И ты за ними.
Не принят на небо, но с земли отчислен.
Рубит рукописи нагой сокол,
но кровь их тебя обнимет.

Считанные шаги, но мы не внемлем.
Не нам разворачивать эти воды.
Там они испаряются в небо, тут впитываются в землю:
законы времени или законы природы?
Кто подскажет, как отличить перемещенья
через эпохи и мили от тех, что внутри помещений?

В портовых доках Сиэтла – тысячи бочек,
и ни одной с Диогеном.
В гипофизах тверских наркоманов тысячи гениальных строчек,
и все пульсируют в венах.

… Кто-то несётся к пределу карьеры:
стать начальником цеха или там президентом.
Кто-то выбирает войну или там веру.
Кто-то ищет разницу между драхмой и каким-нибудь центом.
Кто-то главным считает сердечно-половые исканья.
Но в жизни главного нет, как нету главной песчинки в бархане.
Есть разве что водораздел, а он придуман не нами.

Но если в камнях и в песках твоих почек
обнаружился ветер –
и ты взлетел,
за баррикадами порубленных бочек и строчек
ты узришь (только он ни на что не ответит)
водораздел.
Ветер стихает,
дело к заре.
Тебя опускают
в одну из рек.

Окружность – это отрезок,
бегающий за собственным хвостом.
Останови – и станет известно,
где начало и что будет потом.
Но фигурам присуща статика
разве что на чертеже.a
А времени перистальтика
не отличает яств от ножей.

В этом круге –
наши потуги
поделить всё и вся на секторы,
обозначить время примитивным вектором.
Но даже в столь ограниченном пространстве
можно и жить по-разному, и по-разному умирать.
Одни покоятся в склепах при полном убранстве,
другие перевоплощаются, третьим назначено нечистью стать.
Иные души отходят в один из параллельных миров,
иные сгнивают с телами в могилах,
став пищей червей и жуков.
Кто-то взлетает, кто-то остаётся бескрылым.
Но будешь слишком торопиться, –
рискуешь быстро закруглиться,
то есть вовсе вылететь за круг.
Что за ним – никто не в курсе, друг.

… Если идёшь по планете, она кажется плоской.
Если идёшь по времени, оно кажется плоским.
Задачи решаются легче,
если объёмное представить плоским.
А остаться целым числом между чётом и нечетом –
заманчиво, хоть и не просто.

Коль нападает воспоминанье
пираньей,
обычно приходит оно
не одно.
И машет, словно тоской,
рукой.
На нём рубаха, умершая без рукава,
нова.

Тяга к этой пленительной стае
изящных, как линии, хищниц,
подобна языческой тяге к костру,
заснеженному ожиданию мая.
Пираньи, камни, чёрные вишни
кусают, летят из-за пазух, о сладости врут.

(Сядь в троллейбус дребезжащий
упразднённого маршрута,
поезжай на нём до чащи
в дым снесённых лилипутов.
Меж домишек полупьяных
слякоть кедами меси,
чтоб добраться до Татьяны,
как сквозь шум до Би-би-си).

У стаи, у груды, у ветки
есть ещё столько жал,
сколько мелких деталей хранится в башке.
Рёбра сминает, как тетрадные клетки,
пластмассовый красный кинжал.
И тонет всё в кипячённом обязательном молоке.

Коль нападает воспоминанье,
обычно приходит оно –
и машет, словно тоской,
рубаха, умершая без рукава.

Бурундук раздавлен на дороге.
Бурундук.
Снова нас встречают чьи-то ноги
вместо рук.
Если ты уверен, что нащупал
жизни ось,
приглядись внимательней сквозь лупу:
это кость.
Через горло пущенная кость.

Почему мы с молодости стары,
почему?
Чёрный лес, и лишь ножами фары
по нему.
Но в одном окне,
до знаний жадный,
бьётся свет:
там за картой лезет Ариадна
в Интернет.
В два неполных чувства – Интернет.

(Былое приглушил чужой язык,
мы потеряли лица, как глаголы.
Тот бурундук – как пиво на разлив,
как телевизор старенький с футболом,
как электричка до лесов грибных…
Да, хорошо, где нету нас в помине –
к примеру, в прошлом… Но дурные сны
разгладятся, и бурундук остынет.)

Сущность слов от буквосочетаний
далека,
как наука далека от знаний.
Жизнь легка,
коль не пить коктейлей из ухарства
и тоски,
если душам светят не мытарства –
огоньки.
Наших мониторов огоньки.

Там, где боги лакают то щёлочь, то бром,
а иначе их корёжит абстинентный синдром,
ухожу подальше от культовых мест –
и, сбросивши маску,
праздную Пасху:
Бурундук воскрес!