Значит, она родилась

Любовь – никакая не похоть,
любовь – никакая не прихоть,
любовь – никакая не страсть,
любовь – никакая не масть.
Всё прошумит, прогорит,
станет обыденно и тихо-тихо:
значит, она родилась.
Свечи и речи, светила, сердца
осыплются, как пыльца,
отойдут, как плацента и воды:
это роды.

Все думали, новорожденную назовут Любовью,
но она была серого цвета,
как мышь-полёвка,
и её назвали Полиной.
Она составила графики удовольствий,
даже научилась считать деньги
и очень окрепла телом
от взваленного на спину.

Пой песни Полине,
молись на Полину,
купи ей килограмм самой сладкой малины,
но не докучай былым перезвоном:
ты ведь тоже не помнишь, как был эмбрионом?

Я вернусь к тебе, как вернётся
Вселенная к бинду Шивы*.
Вне нас не будет времени и пространства,
мы будем жить до времени и пространства.
И миг, когда мы очнёмся,
станет началом Большого Взрыва.

Но я вернусь к тебе не из космоса,
не из ячеек с мёдом галактик,
а из собственной житейской косности, –
и сожгу твоё последнее платье.

Я вернусь к тебе, живущей рядом.
Ты вспыхнешь под моим ожившим взглядом
жарче душ в гоголевском камине,
жарче щедрого русского дара Наполеону,
жарче ритуальной языческой пантомимы,
жарче космического бульона.

Мы будем жить, не считая вздохов.
Разве что напомнит о прежних днях
маленький ёжик чертополоха,
застрявший у тебя в волосах.

1.

Они не живут по соседству и не работают вместе,
но это пустяк.
Они оба мечтают жить просто так –
и у них, конечно, произошёл бы контакт,
когда бы позволили время и место.
Но время есть лишь для законной любви,
но место есть лишь для похабной любви,
всем прочим любовям некогда и тесно.

Давай, тромбон, вступай, тромбон!
Глянь, все другие инструменты в завистливом трансе:
им и не снились подвластные тебе нюансы,
им не понять твоей эротической грации,
они вопят: «Он неудобен в эксплуатации!»
Ты единственный в мире мужчина,
чьи фрикции рождают не мутную массу, а музыку.

… Они сидят на концерте, у каждого сбоку по сыну,
у каждого сына – по рту, у каждого рта – по «Тузику».

О, всё могло быть иначе,
найдись хоть один дирижёр на свете,
посадивший тромбоны на первый план!

2.

Рассвет на речке – белый-белый,
тихий-тихий,
тонкий-тонкий, как тромбон.
Рассвет на море – медный-медный,
зычный-зычный,
мощный-мощный, как тромбон.
Они на двух концах рассвета,
они на двух концах планеты,
они на двух концах тромбона
с сыновьями в отпусках.
На ряби и на волнах
явились солнца, вздрагивая, как короны
на вздыбленных волосах.

Обоим слышатся струны –
того концерта песчинки, сорванные памятью с дюны
(струнные, как положено, сидели в первых рядах).

Всё тем не менее могло быть иначе,
если б у виолончелей, скрипок и контрабасов
изнутри выдвигались смычки!

3.

Бывает любовь с первого взгляда,
бывает любовь до первого гроба,
бывает любовь – лучше не надо,
бывает любовь от жара и от озноба,
глупая или зрячая,
страдания юного Вертера и половой разбой –
мало ли всякой всячины
скрывается под кличкой «любовь»?

А если они не видели друг друга ни разу,
не слышали друг о друге ни фразы,
а только в одном и том же зале
в одно и то же мгновение услыхали
среди бессчётных, как песок, инструментов – одинокий тромбон?
И озарились – в одно и то же мгновенье – улыбкою узнавания: он!

Если так – можно ли говорить о неясном шебуршеньи в крови
или о самом высоком виде любви?
И будет такая любовь эстетской или салонной,
выдуманной или просто тромбонной,
или только она и может зваться любовью
и рифмоваться с кровью?

Тем более, что могло быть иначе,
если б всё сошлось с дирижёрами и со смычками,
а также со временем и с местом.

4.

… всё живёшь на запястье страстей:
слышишь пульс – но далёк от истока.
Вот ручей твоих близких друзей,
он тоньше Востока.

За тягучесть часы не суди,
так же тянутся к тёплому пальцы,
так же тянутся долго дожди –
косые, как зайцы.
Жизнь качается, как утка на тропе,
мысли плавают проворнее пингвинов.
Ты бы, конечно, всё на свете успел,
да не вовремя сгинул.

Но то ли любовный, то ли предсмертный стон
пульсирует, как тромбон.

Холоднее и глуше сибирских зим,
ломче ломаного гроша,
отпылавших лесных вдохновений дым –
душа.

Чёрным-чёрным снегом заметает всё.
Чёрным-чёрным одеялом,
балдахином, покрывалом
заметает уставшее всё.
Я пришёл к тебе ночью, но так и не понял:
то ли это вечная ночь,
то ли та, что накануне утра.
(Мир лежал, как баба Кама-сутра.)
Или то был день, но занесённый
чёрным-чёрным снегом унесённый
прочь.
Мы вкушали вершину оргазма –
без движенья под чёрным покровом лежать.
Мы вкушали вершину экстаза –
нежные снежные складки к телам прижимать.

Холоднее и глуше сибирских зим,
ломче ломаного гроша,
отпылавших лесных вдохновений дым –
душа.

Если мы не станем шевелиться
и скрипеть почём зря простынями, –
мы услышим молитву Амнерис,
глухие всплески расстроенной птицы.
Но стоит нам восхищённо поверить,
что это страдают над нами, –
глядь, а ты уже поводишь пяткой,
я затылок чешу украдкой,
наше дыханье учащается,
как встречи с кузнечиками на летнем лугу…
Оттепель начинается!
Но, опомнившись, я от тебя бегу –
по чёрным, как вены, ручьям,
по лужам из миллионов зрачков.

Но вместо Амнерис – провинциальные птички-певички
ноют по всем углам.
А тающий снег – белый, как молоко!

Холоднее и глуше сибирских зим,
ломче ломаного гроша,
отпылавших лесных вдохновений дым –
душа.

1.

Ещё один день
уходит, не попрощавшись,
словно не знает меня.
А ведь я подарил ему
две-три неглупых мысли
и двадцать четыре часа
любви к тебе.
Дни уходят тише тараканов,
незаметней летописей санных.

2.

Сегодня у меня в мозге –
экспозиция лубков:
резные болота, клюквенные терема,
волшебники русских лесов,
похожие на оленей и лосей.
Как с высоты,
легко читаются свитки рек –
серебристые,
как двадцать четыре часа
любви к тебе.
Дни уходят и не дуют в ус,
всех их не заучишь наизусть.

3.

Завтра в театре выходной.
В партере усядутся местные мыши,
на сцене закружится пыль.
То великий балет
про двадцать четыре часа
любви к тебе.
Как река, как танец, как олень,
день уходит, день уходит, день...

Ах, эти старые пластинки!
Жалеть о них банально, что ты!
Под эти старые запинки
я нервно ждал тебя с работы.

Они урчали, заедали,
игла царапала печёнку,
и что-то сиплое рождали,
и было весело и звонко.

Ты наконец-то приходила,
и вновь под крышечкой зеркальной
кружились солнца из винила,
катился кэб наш музыкальный.

Тогда ещё работал плейер
(его проигрыватель звали),
и кто бы мог тогда поверить
в то, где теперь мы оказались.

В любовь перетекала страсть,
и дочь ещё не родилась.

Ломаются циферблаты,
ржавеют календари.
И свежие прежде даты
тускнеют, как фонари.
Наш мир запотевших стёкол,
наш мир скороспелых снов
кровенится, недотёпа,
и лопается от слов.
Но, словно в тоске по зною,
под снегом скулит трава.
И, словно имя родное,
всё пляшет от буквы «а».
Как в дочкиных рваных книжках,
баюкает мышку кот,
мешаются мишки, шишки –
и что-то наоборот...