Конкретней Пикассо, туманней Дали

Мы входим в дом – и запираем небо,
дороги и людей.
А взаперти катается троллейбус –
рогатый ангел перелесков и морей.

Он доезжает до Маршалловых островов,
где резвятся меч-рыбы среди пшеничных полей,
где обитают Тринадцать Великодушных Коров –
рогатых ангелов тоже,
с глазами вечных детей,
с пятнами солнца на коже.

Зачем же, зачем нами заперты эти блаженные существа?
Кто-нибудь, отоприте Маршалловы острова!

Этот город зовётся Томском,
а может, Уагадугу,
но скорей всего – Лаптибуда.
Его тротуары ломки,
его запахи – дети луга,
который продолжается там,
где заканчивается вода.

И по этому Клину, Мглину,
по этому Асунсьону,
по этому самому Лаптибуда
нельзя ходить, не проваливаясь в пучины,
плотней мегаполисов заселённые
тем,
что продолжается там,
где заканчивается вода.

Можно вспомнить миллионы названий
и придумать миллионы новых,
даже лучших, чем Лаптибуда.
Но нельзя предсказать заранее,
чем утешатся завтра вдовы
тех,
убитых восторгом там,
где заканчивается вода.

Они занимались любовью на спине необъезженной пумы.
Они превращали гусениц во вьющиеся мосты.
Они называли музыку упорядочиваньем шума.
Вдобавок они построили параболу красоты.

Они жили в лесах, где индейцы строгали канады.
Они были зорче сапсанов – слепые, словно кроты.
Они заливались смехом, катаясь на водопадах.
И, хохоча, построили параболу красоты.

Он служил кофеманом в Торонто, она – книгочеем в Найроби.
Каждый вечер они спешили друг к другу, разинув рты.
Потому что с закрытыми ртами так страшно было угробить
гиперболой повседневности параболу красоты.

О них появилась заметка в антинаучном журнале.
«Поздно!» – смеялись пумы и вьющиеся мосты.
Ниоткуда возникнув, они никуда пропали –
точь-в-точь, как ими построенная парабола красоты.

Оперы, написанные аборигенами Антарктиды,
гениальны во всём, только их петь неудобно.
Нужен новый Карузо, Робинзону подобный,
а лучше – Белый Вампир, пьющий чужие флюиды.
Повстречав его, я не позвал,
хоть и помнил призывный жест.
Просто глупо рубить дрова:
гуще голоса этот лес.

Нет заманчивей женщин, чем те, что живут в ананасах.
Нет мужчин элегантней, чем с вёслами вместо усов.
Но куда им грести, не имеющим места и часа,
знает Красный Вампир, тот, что пьёт ананасовый сок.
Повстречав его, я не позвал,
хоть и помнил призывный пасс.
Просто глупо рубить дрова:
гуще голоса эта страсть.

Нет свободнее душ, чем парящие в подвалах и в трюмах.
Благодать так и сыплется с них, словно с пончиков пудра.
Их тела на познали азов термостатики и Кама сутры,
обучил бы Прозрачный Вампир, пьющий воздух из рюмок.
Повстречав его, я не позвал,
хоть и помнил призывный лай.
Просто глупо рубить дрова:
гуще голоса этот рай.

Там бело, где нет ещё ни знака.
Там красно, куда подступит кровь.
Там прозрачно, где бессилен знахарь.
Три вампира – но не надо дров.

Торгуют ёлками.
На трассах – мокрые листья.
А друг мой шёлковый
смакует рыжее виски.
Толкает версии,
браня жену непрестанно:
«Я – мудрость Персии,
ты – забубённость Ирана!»

В осеннем озере
кристально рыжие воды.
И в них занозами –
усохших листьев штрих-коды.
Добавь-ка тоника,
а лучше – содовой с хронометражем.
Ну, вот и понял ты,
где пески побережий, где пляжи.

Омар Хайям к Валтасару
на пир летал самолётом.
От маркета до базара
найми арбу от «Тойоты»!
Ни кубков с чашами,
ни прорицаний на стенах.
Капустой квашеной,
прокиснув, чавкают вены.

Рыжее виски.
Семейный уют.
Праздники близко.
Первоптицы поют.

Шёл, шёл и упал
вечер на Непал.
Я учёный, ты гора.
Обойти бы до утра.
Там, за горою
живёт Всезнающий Шерп.
Он мне откроет
впотьмах блуждающий нерв,
что вьётся змеёй
и любит ночь, как сова.
А то, за что идёт бой,
везде растёт, как трава.

Шёл, шёл и упал
вечер на Непал.
Я дурак, а ты гора.
Перелезть бы до утра.
Хоть переть на бычьи рога
велит мой ментальный чин,
зато я увижу снега
на вершине в ночи.
А может быть, обниму
тучу, жрущую соль.
Нырнём мы с нею во тьму,
проснёмся зимней росой.

Шёл, шёл и упал
вечер на Непал.
Я влюблённый, ты гора.
Перелететь бы до утра.
Куда ни глянь, маячит мгла,
и как не вспомнить о любимой.
Зло любовью истребимо:
хранит меня твоя метла.
Полёт под юбкой небесных сфер:
космос, будто кровать, просел.
А внизу по зимней росе
шатается чей-то нерв.

Шёл, шёл и упал.
Я старик, а вот гора.

Конкретней Пикассо, туманней Дали,
едва прозвучало задорное «пли!»,
стартовал контрабасов и тигров забег –
от хаоса до сомкнутых век.

Контрабасы выиграют – будет концерт.
Победят полосатые – будет пир.
И те, и другие просят за вход палеозойский цент.
Но мы пока иглокожие, мы эти шоу проспим.

Впрочем, что им вести столь нелепые игры?
Контрабасы, по сути, те же струнные тигры.
Мезозойские марши не вкуснее, чем мясо.
Мы теперь динозавры – высшая раса.

При закрытых глазах не понять, как закончился кросс.
Но разлепите нам веки,– и начнётся хаос.
Контрабас заскулит, как ушибленный пёс.
Вместо тигров узрим в лучшем случае ос.

Если так, не тебе ли пора, человек,
в забег?

Здесь ни радостей нет, ни несчастий.
Гонит ветер бумагу и пластик.
Тих закат, словно ход осьминога.
Пустая дорога.

Нету здесь ни любви, ни презренья.
Молчаливы кусты и каменья.
Полоса, как полозья, полога.
Пустая дорога.

Не найдёшь тут ни жизни, ни смерти.
Вроде трасса, а вроде не верьте.
Только небо ясней эпилога.
Пустая дорога.

Тих закат, словно ход осьминога.
Полоса, как полозья, полога.
Только небо ясней эпилога.
Пустая дорога.