Сыграйте мне мажор тоски!

Как для Египта скарабеи,
нет – как для висельника шея,
нет – как болотам огоньки,
так для меня – мажор тоски.

О, музыка чиста, поверьте!
На симфоническом концерте
не уворуют кошелёк.
Как мой мажор тоски высок!

Когда вернусь к земной утробе,
поставь весёлое надгробье
и выскреби на нём: «Хи-хи,
он обожал мажор тоски!»

Возьмите дудки и баяны,
тарелки, ложки и стаканы.
Хоть на кладбище не с руки, –
сыграйте мне мажор тоски!

Его услышат скарабеи,
виски, предсердия и шеи,
болот полночных огоньки, –
ликующий мажор тоски!

Где ива жадно Дон лакала,
где на лугах полынь сухая
просила ласки у фиалок,
их горьким запахом смущая, –
там теплоход тиранил реку,
газировал её винтом.
На палубе два человека
беседовали о пустом.
Стемнело. И над куренями
навис, гася лампады, сон.
И бакенами и огнями
стал перемигиваться Дон.

Она сказала: «Надоело».
Затем ещё: «Похолодало».
О чём-то прошлом сожалела,
закутывалась в одеяло.
А он глядел вокруг беспечно,
в ковше Медведицы качаясь:
«Все звёзды, что упали в речку,
мы завтра удочкой поймаем».

Волны от бортов бежали
складками огромной ткани,
а прожектор в тёмной дали
нервно щупал расстоянье.

Две улыбки, пара шуток,
доброй ночи пожелали –
и она ушла в каюту,
словно в шали, в одеяле.

Милая, пойдём-ка слушать скрипку
в сдержанном покашливаньи зала.
Или ты слоняться не устала
по осенним тротуарам липким?
Нам не нужно джазовых ироний,
нам хватает и без них издёвок,
нам Сен-Санс печальный нужен снова,
ноты на пюпитре, как на троне,
и скрипач, что, как смычок, встревожен,
и арфистка, грустная, как струны,
и оркестр, качнувшийся, как шхуна,
на волнах мелодии, похожей
на костёр зимой, на бабье лето,
на камин в окоченевшем доме,
на кошачий выводок в соломе,
на осенний вечер без сюжета.

Пахнет умирающими листьями,
небо обещает скорый дождь.
В эту скуку вглядываясь пристально,
по аллее парковой идёшь.
Как всегда, не верится по осени,
что придёт когда-нибудь весна.
Парк уже подёрнут первой проседью,
и скамья бела и холодна.
И последние листочки чахлые
инеем прихвачены на ней.
Помнишь, летом здесь играли в шахматы,
и мамаши нянчили детей?
А затем дурила осень золотом
(как мы любим этот жёлтый блеск!)
Но теперь тут всё убито холодом,
и уют давным-давно исчез.
Чудится за моросью кромешною
чей-то машущий тебе платок.
Подойдёшь, а ветерок с усмешкою
бросит под ноги сухой листок.

Снеговерть из мелких точек.
Гололёд.
К нам подкрался как-то ночью
Новый год.
Спорили в метро и в лифтах,
пели рок.
И когда сменилась цифра?
Невдомёк.
Здрасьте, новые надежды
и печаль.
Но того, что было прежде,
тоже жаль.
Даже наших дней тревожных
жаль чуть-чуть.
Отчего? Да оттого, что
не вернуть.
«Лишь хорошее оставит
Новый год,
всё плохое он исправит,
унесёт!»

Через год не ту же фразу
скажем мы?
Он врасплох подкрался, сразу,
средь зимы.

Я – маршрутный автобус, я почти что резиновый,
и во лбу моём цифра, и маршрут на боку.
Я забит до подножек, еле двигаю шинами,
от усердия фыркая, жму – как только могу!
От пестрящего рынка до вокзала безумного,
через сто перекрёстков, через пробки и вой,
по прямому шоссе, через площади шумные;
да и от роду я не знаком с тишиной!
Повороты, ведущие в тихие улицы,
не зовите меня – я не волен свернуть!
Остановки: меня ожидают, волнуются –
и нельзя ожидания мне обмануть.
Легковым – поскорее бы вырваться за город,
где дороги просторны, где их скорость – на взлёт!
Но вы ждёте автобусик, душный и загнанный.
Значит, в сторону он ни за что не свернёт!
... Атлетичные ЗИЛы с тяжёлыми ношами,
мотоциклы – изящные, злые зверьки,
легковушки, владельцами с блеском ухожены, –
залюбуешься! – так и быстры, и легки!
Мне ль завидовать вам, мне ли с вами соперничать?
Я наполнен народом – и этому рад.
Снова буду пыхтеть, разрываться и нервничать –
меж вокзалом и рынком, туда и назад!

Если углубиться в квартал, будет школа.
В школе учатся дети.
Дети не любят чужих и уколов.
Уколами что-то лечат.
Леченье свет, а нелеченье тьма.
Тьма похожа на наши таланты.
Таланту безразличны тюрьма и сума,
в суме у него томик Канта.
Кант страдал от стесненья в груди.
Грудь бывает мужской или женской.
Женщины порою танцуют не хуже льдин,
а льдины на полюсе кружатся в вальсе венском.
До Вены иному надо топать всю жизнь.
Жизнь твоя стоит – столько никто не дал.
Дай тебе волю – и дети б не родились.
Поэтому лучше не надо углубляться в квартал.

Вновь рассвет, похожий на испанку.
Рядом чьё-то слышится дыханье –
лёгкое, как плеск вина в стакане,
или, может, плеск белья в лохани,
иль сочувствие танцовщице-«водянке»*.

Сорок лет по пустыне Намиб
я водил африканских рыб.
Все они превратились в змей.
Что ж, выходит я не Моисей.

Сорок градусов: все рыбы – ерши.
Сорок градусов: все углы – ножи.
Сорок градусов даже в тени
(только где же в пустыне тень?)
Сорок градусов – сколько ни протяни,
сороковой наступает день.

Вижу за окном бутылку пива.
Перелажу через то, что дышит,
бью стекло как только можно тише…
Нет бутылки. Лишь с бородкой рыжей
бог в законе Иисус по кличке Шива
хмуро пялится: «Ну как, вкусил, алкаш?
Ты в пустыне. Ты и сам – мираж».

Сорок лет по Ногайским степям
я водил чернооких дам.
В их глазах даже уголь гас.
Что ж, выходит, я не Ловелас.

Сорок градусов широты,
сорок градусов долготы,
сорок градусов красоты
(и любая Эльза – как эль),
сорок градусов чистоты
(и всякий Шива блажен, как Лель).
Сорок градусов пустоты.
Сорок градусов, сорок дней.
Надирайтесь же до свиней!

Но, Патагония, Пенсильвания,
но, Бразилия, древняя Русь!
Я барханов, как ёрш, боюсь!

Солнце было красным, словно рожа.
Солнце стало белым, словно водка.
То, что дышит, выругалось кротко
и ушло легчайшею походкой –
как движение вина в стакане
или, может быть, белья в лохани…
Кто теперь мне будет помогать
из песков выкапывать кровать?

Уйти от мелких букв к большим цикадам,
забыть отличье крайнего от среднего.
Уйти туда, где больше водопадов,
чем интересных собеседников.

Раньше я делал сайты для НАСА
на языке шумеров.
Зато теперь переплываю брассом
Стикс быстрей, чем растут химеры.
В пору увлеченья офтальмологией
я усовершенствовал контактные брёвна для глаз.
Зато теперь я вижу дороги
там, где и леший не отыщет лаз.

В период искренней веры я поклонялся иконе,
на которой запечатлён Вольный Трёп.
Но поп сказал, будто нет такого бога в Законе,
а я в богах разбираюсь ещё хилее, чем поп.
… Зефир сначала был ветром, а не липкой конфетой.
Не воевал с Гайаватой Ходжа Насреддин.
Всем вместе легче во тьму и радостней к свету,
но, покинув икону, я должен управляться один.

Встретил делягу – в глазах не то кресты, не то иксы.
Он хочет строить курорты, не потратив ни цента.
Я посоветовал золотистые пляжи Стикса:
там он вряд ли столкнётся с нехваткой клиентов.
Правда, тут же я выкинул понт –
и его конкуренту
порекомендовал Ахерон.

Вернуться к буквам от больших цикад,
считая вечно правой середину.
Ведь водопад – он никому не рад,
беззлобны смерчи и невинны льдины.
Грешно, однако, возвращаться и смешно:
я основал на Лете казино.

Час настал для драки голубиной
с этим сладостным благополучьем:
по твоим мозгам гуляют крысы,
мчатся тараканы золотые,
а вокруг и осень золотая,
а вокруг такая благодать!

Вскорости зима приляжет,
будет белой, как горячка.
Вишь, ужо морозец красит
белым стёкла, красным щёки.
Только сердце остаётся
золотым, как таракан.
Да ещё твоя квартира –
тёплая, как шёрстка крысы,
да жена твоя под боком –
тёплая и золотая.
Столько счастья неземного
бедный мозг твой не вместит!

И тогда ты крыс отравишь
и отравишь тараканов,
чтоб в мозгу скучали мысли,
как собаки в конуре.
Вот и лето на дворе!

Перекликаются сквозь вехи города.
Перекликаются сквозь реки города.
Перекликаются сквозь долы города.
Перекликаются сквозь сёла города.

Под ногами – летняя пыль и осенняя грязь.
Но у меня есть чёрная обувь и чёрные брюки.
А купола и кресты не спасут от вины и разлуки,
и не станет сусальною политиканская вязь.

Красные наши кумиры сменились зелёными,
всюду пахнет дерьмом, из какого их делают.
Но для кого-то – вершинами горными,
но для кого-то – черёмухой белою,
но для кого-то – кулисами пыльными,
песней протяжной, студёной былиною...
Слиться бы всем этим запахам в единый букет –
так нет...
И нас дурачат, что запах гнилой –
родной.
И мы любовно лелеем гнильё:
своё!
И верим в то, что шуршанье валют –
салют!

И только, случайно поймав тишину,
мы можем расслышать иную струну:

перекликаются сквозь вехи города,
перекликаются сквозь реки города,
перекликаются сквозь долы города,
перекликаются сквозь сёла города.

От усталого поезда дальневосточного,
не знавшего от роду времени точного,
от любимых до боли лиц и окошек,
от её лукоморий, от щей и окрошек,
от великих умов и великих сердец –
достанется всем понемногу.
Русская троица, русский венец:
водка, душа и дорога...

Первые всплески театральных премьер.
Жёлтые печали и жёлтый сквер.
Рок-н-роллы и скрипки – как приют от дождей.
Любимая, отогрей!
Это моя осень,
где милее всего просинь.
Хоть просинь не так уж редка,
дорога к теплу далека.

Шампанское с ёлкой: две колючки в фольге.
У дочки всё больше свечей в пироге.
С мороза заходит в культуру Христос.
Любимая, разморозь!
Это моя зима,
и снега её сводят с ума
чудаков, ямщиков и врагов...
И к теплу этот край не готов.

Заячья робость в каждом новом ростке.
Кажется, что счастье – на ином витке.
В каждой почке заряд электронный зажат.
Любимая, разряжай!
Это моя весна.
Вся природа оргазмом больна.
Палачи и врачи, и грачи,
всё рифмуется, любит, кричит.

Вальяжный и пляжный – жжёным сахаром – зной.
Комарам и летам открываю окно.
Может, хватит черешни, да не хватит свечей.
Любимая, не старей!
Это моё лето,
мне хватает теперь света,
как слепень, я уверен в жару,
что до осени я не помру.

Доживу до премьер и до скрипок,
а затем – до игрушек и ёлок,
а затем – до ростков и до почек,
а затем – до черешни и зноя,
а затем – до премьер и до скрипок...