О чём-то ещё

СЛЫШУ

Бывало, в детстве сяду у реки,
глаза закрою, чтобы слышать мир,-
и слышу вёсла, уток, ветер, смех…

А нынче снова сяду у реки
глаза закрою, чтобы слышать мир,-
и слышу мир.

(Бабочкой-бабочкой-бабочкой)
бабочкой морфо.
(Просинью-просинью)
просинью в долгих дождях.
(В зарослях-в зарослях- в зарослях)
в зарослях мозга.
(Синяя-синяя-синяя)
синяя мысль.

Просинь минутна: не удержать.
Бабочка - всполох: не удержать.
Мысль ускользает: не удержать.

Тускнеют краски, формулы, слова.
А проблесков не гаснет синева.

Вот, граждане, мой новостной канал.
Ни слова про кредитки и про нал.
Ни слова, кто-кого-когда убил.
Ни слова, кто-кого-когда любил
пониже пупа.
Сменяю рупор.

У нас канал Всемирных новостей.
О том, кто на шашлык созвал друзей.
О белокурой яблоне в цвету.
О первом поцелуе на мосту.
Об океане
и о стакане.

Возможный лишь вдали от скоростей,
канал необычайных новостей!

Наладь бинокль - и посмотри на сцену
пустую: до спектакля полчаса.
Ты положил программку на колено
и ждёшь костюмы, лица, голоса
на этих досках!

Но нет актёров, хоть погасли люстры.
Лишь тянет руки - к залу из глубин -
полуразмытый силуэт искусства.
Отелло, Дядя Ваня, Арлекин
на тёмных досках?

Он плачет? Курит? Где его обитель?
Нам пыль веков - одежда для души.
Я тоже из глубин, твой верный зритель…
Бубенчиками вздрогни - и пляши
на гулких досках!

Зажат, как реки в крупных городах.
Как Сена, как Нева или Гудзон.
Стенами ограничен мой размах,
мостами заслонён мой горизонт.

Стать наводеньем, выйти на простор?
Иль вяло течь меж стен и наблюдать,
как выгорит до пепла разговор,
как ложе превращается в кровать?

Ты был чемпионом мира по бегу.
Теперь не можешь даже ползти.
Недавно ты был скрипачом-виртуозом,
а нынче не поднимешь смычок.
Завидев тебя, удирал Казанова.
Теперь опасней даже монах.
Это паралич, а ни при чём медицина.
Но твой приморский садик зачах.

Мы наслаждались фруктами и травами лета.
Хмелели, словно пчёлы в цветах.
И скалы нам от волн передавали приветы.
Но наш приморский садик зачах.

Нет-нет, я буду жить опять от лета до лета,
лавировать на тёплых ветрах.
Но всколыхнут ли сердце так, как прежде, рассветы,
когда приморский садик зачах?
И мой приморский садик зачах.

Хоть лесные пожары,
хоть шторма в девять баллов,
только не степь колючая,
тягучая и дремучая…
Ай, только не степь!

Иль в снегах её буйных,
иль в цветах её чахлых,
что-то, чем счастье движется,
вымерзло или выжжено.
Ни леса, ни волн!

Долгой песней ночной - степь.
Никогда не пропеть - степь.
Словно сердце твоё - степь.
Никогда не прожить - степь.
Не умрёшь, не оттаешь,
ты же вечный скиталец!
А войдёшь в свой дом -
«степь да степь кругом».

Утопить бы мозг в реке забвенья.
Лечь на дно и чувствовать теченье.
Заплутав в извилинах дорог,
он от одиночества продрог.

Я не заболел, мне не к врачу!
Я теперь немногого хочу:
чтоб не вились мысли мошкарой,
а, как рыбы, плыли надо мной.

Мозгу мало и ума, и знаний.
Мозгу нужно чьё-то пониманье.
Может, он уже готов рискнуть
перед кем-то мир свой распахнуть…

Но метель вокруг. Везде темно.
И никто не приоткрыл окно.
Лишь река… На дно, на дно, на дно.

Волн широкие шаги:
ходит-бродит океан.
Показалось в полдуги
солнце: утро, капитан!
Ходят-бродят корабли
от земли и до земли.

С краю - тупик иль пингвин,
в центре - бурый пеликан.
Ото льдин опять до льдин
ходит-бродит океан.
Может, нет его страшней,
только нет его нежней!

То ленив, то во всю прыть
ходит-бродит океан.
Так позволь же мне уплыть
вдаль от полоумных стран.
Солнце протянуло нить
в наше утро, капитан!

Перелёт из Виндхука в Париж.
Ты однажды его совершишь.

От опасных морей и оранжевых дюн
до танцовщиц Дега и взволнованных струн.
И от женщин-какао до женщин-шабли.
Вне земли, вне земли.

Целый мир помещается в этот полёт,
разве что не участвует в нём самолёт.
И пребудут с тобой до морщин, до седин
придыхания дам, откровенья картин.

Лишь оставшись один, вне роденовских рук,
улетай из Парижа в Виндхук.

Пусть весна началась со снега,
не замерзай, не замерзай!
В нашем мире, где правит эго,
не замерзай, не замерзай!
От чьего-нибудь сердца грейся.
Не замерзай, не замерзай!
И сквозь пальцы лучом просейся.
Не замерзай, не замерзай!
Ни в заброшенности, ни в битве
не замерзай, не замерзай!
Это всё, что в моей молитве:
не замерзай, не замерзай!
Если колокол - как бубенчик,
не замерзай, не замерзай!
Моя ласточка, крошка, птенчик…
Не замерзай, не замерзай.

Сосновый лес к чему-то снится мне.
Грибные запахи. А на сосне
резвится белка. Знает ли она
то, что под соснами идёт война?
Песчаный пляж к чему-то снится мне.
Кокосы вызрели. А на волне
резвится чайка. Знает ли она
то, что над пляжем бесится война?
Ущелье горное к чему-то снится мне.
Стена отвесная, а на стене
резвится ящерица. Знает ли она:
во всех расщелинах сидит война!

Вот комната в вечернем свете.
На стенах наледь, в окнах ветер.
И дополняет весь орнамент
кровать, расстрелянная снами.

Туман и морось. Праздничный сезон.
Туман и морось. Санта Пер Мороз.
Туман и морось. Выйди на балкон:
туман и морось, хлюпающий нос.
Туман и морось. Огоньки, носки…
Туман и морось. В красной шапке дед.
У неба, у земли и у реки
один и тот же полусонный цвет.

Эх, сани!!! Сани убавляют скорость.
Туман и морось, друг, туман и морось.

Жена в иных мирах. Ему за девяносто.
То мается, то спит. По памяти снуёт.
Неразличимы дни в похлёбке этой постной.
Прогулка во дворе. Жены недостаёт.

Один в родных стенах. А в гости - медсестра
и дочь на полчаса, и дама по уходу.
И прежнее гнездо теперь уже - нора.
И стелется туман, густея в непогоду.

Зачем он шёл? Забыл - и хлопает глазами,
как Эдвард Мунк, застыв меж ложем и часами.

На лобовом стекле - сухие листья.
Смахнут их дворники, а осень не смахнёшь.
И я узрел как старый верный мистик
в сухом листе остывшей жизни грош.

Но на обратной стороне монетки
смотри-ка: поздний жук ползёт по ветке.
Не думая, не ведая печали:
в конце он жизни или же в начале.

И снова мною верный путь иском:
не знать о бедах иль не быть жуком.

На окраине окраины
окраинного городка
жил Сэнсэй де ла Гуру, помнящий через века:
было мало селений, было много травы,
когда по южной Европе бродили львы.
От затопленных кладов были воды чисты,
когда первые песни слагали киты.

Учитель, Вы видите тропы
к не знавшим ружейного выстрела львам.
Учитель, Вы в курсе течений,
ведущих к не знавшим гарпунного клюва китам.

Спасибо, без Вас я бы увяз в минуте.
Спасибо, без Вас я бы не понял сути.
Без ветра не заговорит трава,
без чистой памяти сама жизнь мертва.
Еду в Испанию на поиски дикого льва.

Оскудел я душой,
а была ведь большой.

Снова природа меняет окрас.
Убрана мебель с открытых террас.
Ливни утратили летний задор.
Долгий и мелкий пошёл разговор.
Высох до моно цветной листопад.
Птицы горластые молча летят.
Парковый паркинг угрюм и безлик.
Поздно устраивать поздний пикник.
То ли слова посходили с ума,
то ли действительно скоро зима.
То ли заклинило флейту вдали,
то ли так горько гудят корабли.

Оскудел я душой,
а была ведь большой.

Весна! И, отыскав проруху,
с балкона залетела муха.
И настоятельно жужжит,
что хочет жить.
Весна! Старпёры оживают.
Прищурясь, члены расправляют.
И настоятельно жужжат,
что жить хотят.
Весна! Из всех могил и башен
покойники руками машут.
И настоятельно жужжат,
что жить хотят.

Весна! И только снег последний
раскис и отошёл намедни.
Ему по весям не кружить
и не ожить.
Лишь черёмуха белым огнём
чуть позднее напомнит о нём.

Убежало молоко,
но совсем недалеко.
Это присказка. Поди,
сказка будет впереди.

Необычные увидим страны.
Сложим строчки из улыбок встречных.
А с ветвей кетцали и туканы
спустятся попить к заветной речке.
Воспоём течения влечений,
как поют глаза и камни дышат,
и как лес сплетает светотени,
как за ними вслед художник пишет…
А тому, кто битвы воспевает,
я скажу - и далеко не первым:
на войне героев не бывает,
на войне бывают только жертвы.

Убежало молоко,
но совсем недалеко.
За кисельны берега,
до ближайшего врага…

Гляди, как суетится шмель
и напевает что-то в нос,
как водит эту канитель
цветочных запахов гипноз.

Биолог хочет объяснить
полёт с позиции наук,
как вдруг утрачивает нить,
и остаётся только звук,
с которым суетится шмель
и напевает что-то в нос.
А водит эту канитель
цветочных запахов гипноз.

Но подустал – и улетел.
Биолог снова загалдел.
О нет, позволь остаться мне
в необъяснимой тишине!

Как бы прежний азарт и новые ноги
достать в аренду?
Где свистели авто - ноют старые дроги
diminuendo.

Войны стаей ворон: обстрелы, снаряды
да жертв проценты.
Ну-ка, все по домам! Спокойней, разряды,
diminuendo!

То пульсирует жизнь и песнею льётся.
Аплодисменты!
То на сцене пустой одинокое бьётся
diminuendo.

Партитуры зовут на звёздную крышу.
Без инструментов.
Пойте громче о нас, а плачьте - потише.
Diminuendo.

И дети, и родители,
вступайте в клуб любителей
лицами ливни ловить,
воды небесные пить.

Места смывайте грозами,
поэзией и прозою -
те, где убиты шуты,
те, где сжигают цветы.

Вяжите тучи спицами,
ловите ливни лицами,
солнце - рукой, а ветра
всем, что проснётся с утра.

Шуты острят вприплясочку,
цветы хохочут красочно…
Но, знать, не всех заметили,
ведь видели свидетели
где-то за дальним мостом -
Поле Погибших Шутов,
Поле Сожжённых Цветов.

Не напишешь стихов прозрачных, как ветер,
и чтоб нёс этот ветер запахи моря.
Не найдутся слова: слово тяжеловесно.
Только музыкой можно такие стихи написать.

Или парусом стать.

Как будто осколок тоста
пьяного, от кутил:
прощать не бывает просто,
просто - когда простил.

Прощение - как прощанье
с жующими сердце гиенами.
Прощанье и обещанье
стать чуточку менее бренными.

Я вспомнил остаток тоста:
за то, чтоб хватало сил
прощать ещё до погоста.
За чистого сердца остров,
за тех, кто тебя простил.

От визитов внучат до визитов к врачам-
мысли пресны, шаги нелегки -
подвывая ветрам в безразмерных ночах,
доживают свой век старики.

Перелётное сердце уносится в память -
по сугробам, по рекам да по переулкам.
В чёрно-белом кино не они ль это сами?
Старых пуговиц горсть охраняет шкатулка.

То лучами, то ливнями город залит.
Время ужинать. Чайник. Плита.
Перелётное сердце, вернувшись, болит.
Тортик сладок, шкатулка пуста.
Но сердца - как актёры в старинном кино,
хоть и нет их давно, и забыто оно.
Только стоит направить на них огонёк -
снова любят, поют…

Еду. Дорога. Дорога. Дорога.
Водонапорная башня. Дорога.
Справа заправка. Добавил бензина.
Пива холодного взял в магазине.
Еду. Поля. Под колёсами - трупик
белки. Дорогою - маленький город.
Церковь. Футбольное поле. Безлюдно.
Вот ресторанчик. Мне чизбургер с пепси.
Официант улыбнулся. Дорога.
Горы. Изгибы. Авария слева.
Пробка. Мигалки. Эвакуатор.
Зона для отдыха. Пасмурно. Каплет.
Над писсуаром паук. Крестоносец.
Еду под ливнем. Но за перевалом -
сбоку речушка и солнышко в морду.
На горизонте - поболее город.
Шире дорога. Высотки. Отели.
А за отелями сразу же - стоп!
А за отелями нету дороги.
А за отелями носятся чайки
и пеликаны, и волны, и ветры.
А за отелями - море и море.
Нету полос. Куда хочешь плыви.

Одурев от засилия Чацких,
улечу в Петропавловск-Камчатский.
Крикну с сопки Земле большой:
«Повернись-ка ко мне душой!»

Встану с солнцем, начну с азов.
За спиною – призывный зов.
Кто б ни звал меня, хорошо: поворачиваюсь душой.

В новостях – хороводы бед,
ведь не мира хотят – побед.
Не стреляй, я сказать пришёл:
«Повернись-ка ко мне душой!»

Из покоев морских или горных
возвращусь в замороченный город,
что однажды, срывая запоры,
обернулся ко мне душой:
в день, когда я тебя нашёл.

Он проходил (а мы не понимали)
чуть поодаль и чуть наискосок,
возвышенный, как руки на рояле,
печальный, как заснеженный песок.

Он проплывал, но кто-то бросил якорь.
Он проезжал -- нажали тормоза.
И он исчез - ни отблеска, ни знака,
как исчезают в слепоте глаза.

Он пролетал, мы в гаджеты глядели.
Он крикнул птицей - думали, рингтон.
И вот теперь незрячие метели
кружат, где бился в красках горизонт.

Как выбраться из этого кино?
Ведь проводник исчез давным-давно.
Мы одиноки, мы замёрзли, но
метель тиха - так вслушивайся вдаль.
Иди туда, где зазвучит рояль.

Мы хотели, чтоб нам платили
миллионы за просто так.
Мы об этом богов молили,
а боги в ответ никак.

Мы хотели, чтоб нас хвалили,
и хотели, чтоб нас любили
все на свете за просто так.
Мы об этом богов молили,
а боги в ответ никак.

Над водой, над раздольем лилий
цапли почти парили.
Мы, обнявшись, за ними следили,
качаясь полёту в такт.
Но об этом богов не молили.
Это было дано и так.

Тут нет ни богов, ни женщин,
не к кому приклониться.
И опадают листья –
или думаешь, это лица?

Тут все золотые горы
станут песком и ветром.
Чувствуешь чью-то руку?
Или думаешь, это ветка?

Ни звёзд, ни знакомой вещи.
Неважно – беги или стой.
Лишь темень шуршит и плещет.
Или всё-таки думаешь, это прибой?

Прошил насыщенную влагу туч,
достиг земли и стал отрезком луч.
На миг блеснул, как острым словом шут,
и дождь залил его неброский труд.
Когда пожары - бегством рыжих лис,
он холоден в безумном танце искр.
Когда закован в лёд - не оторви,
он жарче новоявленной любви.
Он проскакал на спущенных вожжах,
чуть подмигнул - и спрятался в дождях.
Он подарил улыбку на бегу,
которую забыть я не смогу.
И ты его за краткость не вини,
а сам пробейся к сердцу и блесни

Опять корёжатся мечты
под крышкой лаковой.
И ты не против пустоты,
но всюду вакуум.
Ты жаждешь истины в вине,
а всюду схимники.
И погибаешь на войне,
где нет противника.
Но пляшет искорка в золе,
как очумелая.
Ничто не пусто на земле
и за пределами.
Ничто не пусто и ничто
не одинаково.
Так выпускай свой шапито
из мути лаковой.
Смахнут войну, вину и дрожь
шуты патлатые.
Под синий купол увильнёшь
за акробатами.
Осядут прожитые дни
золою чистою.
Взметнись, станцуй и подмигни
последней искрою!

Ведь не было же ничего,
так вдруг откуда?
А может, это колдовство?
А может, Будда?
Художник обвивал усы
вокруг испанки.
И, как фарфоровые псы,
ломались танки.
Маэстро, не беги на свет
чужого стана.
Ведь захлебнётся твой кларнет
меж барабанов.
Как много жизней ты прожил
среди актёров!
И с тучным Гамлетом бродил
по коридорам.
Гляди, всё смутное ушло -
и стало ясно.
Строка разбилась о стекло,
да не угасла.

... а может, сорвался и сбился с пути поцелуй?..

Обними врага твоего.
Он ведь тоже кем-то любим.
Обними врага твоего.
Выпей по стопарику c ним.

Вполне возможно, ты с ним даже знаком:
по кличкам в чатах, по бескрайним dot.com".
Возьмём туризм альтернативой войне.
Брось пушку, рвём скорее в гости ко мне!
Я покажу рассветы нашей страны,
и оба будем мы ошеломлены.
Возьмём туризм альтернативой борьбе.
Бросаю ствол и еду в гости к тебе.
Ты мне покажешь песни ваших краёв,
и мы их вместе, как сумеем, споём.

Кто нас записал во враги,
да затмится имя его!
Спутай карты, сбейся с ноги,
обними врага твоего.

На поле боя проросла фиалка.
Над полем боя пролетел скворец.
У края поля замер на минутку
зайчонок:
ухом дёрнул, бабочку смахнул.

На поле боя проросла фиалка.
Я обошёл её, не стал топтать.
Над полем боя пролетел скворец.
Я помахал ему: лети, черныш!
У края поля замер на минутку
зайчонок.
Я припугнул его: беги-ка в лес,
пристрелят!

Мой лютый враг прицелился в меня.
Увидел, как я обошёл фиалку.
Увидел, как я помахал скворцу.
Увидел, как я отпугнул зайчонка.
Всё целился, а выстрелить не мог.

А бабочка порхала и порхала,
а в бабочку попробуй попади.

Ещё на небе утреннем видна
рябая решка - полная луна.
И с зимним лесом я давно знаком -
с костлявым обнажённым стариком.
Но знай: он молодому предан сну.
И ждёт весну.

Где будут птиц и цвета разнобой
да игры с полною луной в любовь.
Увы, нам не резвиться в тех лесах.
У нас не жизнь, а пляска на часах.
Но - пас! Я молодому предан сну.
Я жду весну.

На потеплевшем солнечном ветру
скачу пунктиром, словно кенгуру.
Остановлюсь - апрельский день вокруг
сощурится, немного близорук.
А ночью шире окна распахну -
и, сдавшись в руки молодому сну,
нырну в весну.

В снежной густой сети
некому подмигнуть.
Мне бы с пути свернуть,
только вот нет пути.
Белый до черноты,
пепельно-белый снег.
Мне б совершить побег -
скинут со спин мосты.
Пепел-буран, зола,
был же и ты костром -
с пламенем, как с пером,
с искрами от крыла.
Видимо, будет так:
в руки весенних троп
выпрыгнет за сугроб
мой шутовской колпак.

Шебуршим по ночам простынями.
Ах, давно уж не с дамами, нет!
А с недлинными нервными снами -
околесицей прожитых лет.
Золотые недельки у моря
перемешаны с ртутью работ.
Но воришкой сквозь щёлочку в шторе
за окошко рассвет проскользнёт.
Мы уже не собьёмся со счёта,
коль в зачёт теперь каждый рассвет.
И на каждом прошепчем спасибо за что-то
околесице прожитых лет.

Весь мир – театр. Все надеваем маски.
Да не коснутся нашего лица
чужие вирусы, улыбки и гримаски.
А смерти больше на дорогах и в сердцах
по-прежнему, чем в самых жутких сказках.

Всегда театром был наш старый глобус
с оскалом Йорика да с ветром пилигримским.
И общий, и для каждого особый,
а стал для всех театром медицинским.

Но не шарахайтесь, не жмитесь ближе к краю.
Я прожил жизнь – и, маска, я Вас знаю!

Неважный нынче день куда-то ехать.
Дороги закупорил плотными пробками дождь.
Когда его текст, как по буквам, по брызгам прочтёшь,
смейся до слёз или же плачь до смеха.

Неважный нынче день куда-то плавать.
Волнуется море, со страху суда прижимая ко дну.
Уж лучше с дорог горизонты расспрашивать: ну,
там травы в небо вросли иль небо грохнулось в травы?

Неважный нынче день лететь куда-то.
Раскопаны трассы на миллионы воздушных ям.
Лучше плыть в ритмах шторма, мешая с гекзаметром ямб.
Доживём ли до радостных дат, доживут ли до нас эти даты?

Неважный нынче день остаться дома.
Поспишь, пожрёшь и упадёшь в компьютерную кому.
Так уж лучше запомни, срываясь в полёт:
если ямы бессчётны, значит, ямы не в счёт.

Ты молишься, чтоб только не пропасть?
А руки есть, в которые упасть?

Шахматная партия, белая ладья,
сбита пешкой, уплывает в дальние края,
в давние края,
где когда-то жил и я.
Шахматная партия, кони и слоны,
сбиты пешками, уходят из моей весны,
где в окне луны
молодые плыли сны.
Шахматная партия, королю капут,
нет фигур, одни лишь пешки по морям снуют:
выверен маршрут,
с жёстких линий не свернут.

В лужу впавшая река –
радость и тоска.
Заморожено в сосульку пламя камелька.
Шахматная партия – голая доска.

Купола золочёные,
в небесах запечённые,
то свет на них проливается,
а то птичья фигня.
Бог – не святое правительство,
У Бога нет места жительства,
но только так получается,
всегда Он возле меня,
как воздух и как цветы,
и как, любовь моя, ты.
Прильну к лугам, к твоему ль плечу –
тотчас молитвы Ему шепчу.
Благодарю Его и прошу,
когда дышу.

Над вечереющим пляжем –
небо с птицами набекрень.
Мелкой монеткою кажется,
падая в море, день.
Маски надели – и стёрли
улыбки с лица земли.
Песню, созревшую в горле,
тканью заволокли.
Над схваченным ночью пляжем –
новолуние, темнота.
Лопнувшим глазом кажется
розовая звезда.
Но секунда – и волны мечет
непогодь без границ –
хмурая, как человечество
с масками вместо лиц.
Море схлестнулось с пляжем,
сдвинув зонтики набекрень.
Так штромило, что, кажется,
смыло курортный день.

Только снилось, хотя и зыбко,
что ненастья в помине нет.
А марли в местах, где улыбка,
взрезал солнечный свет.

В убитом временем мозгу
событий и времён рагу.

Я знал одного папу Карло.
Он строгал Буратино, а вышел корабль.
С длинным носом и проворный, как краб.
Верните меня, стоящего на корме,
верните открытое море мне.

Я знал одного Робинзона.
Он думал Пятница, а вышла дама Среда.
Она такое творила, причём творила всегда.
Верните меня, летящего в том огне.
Верните открытое море мне.

Я знал одну леди Макбет.
Она была бы шотландкой, но попала во Мценск.
Реки крови в начале, вода речная в конце.
Верните меня, глядящего не в окно.
Привет тебе, открытого моря дно.

Литературное рагу
в убитом временем мозгу.
И ни гу-гу.

И только ночь – совиным глазом луны.
По ней мышатами проносятся сны.
Она их ловит, разрывает в клочки.
А утром сброшены с комода очки.
Но будет ночь, клянутся совы и львы.
Но будет ночь – и залатаются швы.
Но будет ночь, клянутся нечисть и вор.
Но будет ночь – скопленье дупел и нор.

Лишь в деревушке день уходит от бед
в оконный свет.

В памяти, словно зола в камине,
песчинок на пирсе степ.
Вода, суровая в каждой морщине,
и чайки, рвущие хлеб.
Ветреный север, серая память,
песни холодных вод.
Но зреет сердце – кокос на пальме –
и упадёт вот-вот.

Veo al sur.
Veo verde, veo azul.
Veo un sol blanco, y estoy ciego.
Pero veo.

Но просочатся моря сквозь сети.
Осень с листьями не сожгут.
А я люблю много масла в спагетти
и на булочке чтоб кунжут.

Seguirte, reir, nadar!
Oh mi sangre, mi chica del mar!

Слепым дождём рассыпалась гитара.
Ведёт собачку пожилая пара.
Вода стекает с лепестка.
Собачка рвётся с поводка.

У света длинное тело,
у тьмы короткие ножки.
Зелёненький крокодильчик –
июньский день на дорожке.

Жучки катались в лодках белых лилий.
языки влюблённых гнёзда вили.
И копошились два жучка:
как нелегко без языка!
Прохлада пива у истока лета
наложит вето на любые вето.
Аллея плещет, как река.
Собачка рвётся в облака.

У света длинное тело,
у тьмы короткие ножки.
Зелёненький крокодильчик –
июньский день на дорожке.

Осенних книжных листьев тают стаи.
И под ногами музыка шуршит.
Но только вот – никто не подыграет.
Наверняка – никто не защитит.
Издёрганы компьютерным хип-хопом,
через века привет отправим дню,
где создавала оперы Европа,
романы длинные, возвышенные ню.

Разъедемся, как в чеховских финалах,
а кто останется – останется до гроба.
И скрипнут кресла в опустевших залах.
И содрогнётся призрак от озноба.

Люди – слезинки на лике Земли.
Люди – улыбки на лике Земли.
Нами рыдая и нами смеясь,
кружит планета космический вальс.

И лёгким жестом, не сходя с кольца,
слезинки смахивает с лица,
улыбки смахивает с лица…

Узор заснеженный завис
на мониторе.
И направленье только вниз
на том узоре.
Вот-вот метелью занесёт
клавиатуру
и целый дом, и целый год…
Дотлел окурок,
обмяк огонь в моей печи
и сбилась дверца.
И жутковато, как в ночи
прихватит сердце.

Когда штормит, и волна откосом,
и не выбраться кораблям,-
мир пролетающим альбатросам,
мир морям.

Когда затёрт в городских торосах,
пылью мечешься по дворам,-
мир пролетающим альбатросам,
мир морям.

Когда под маской ни губ, ни носа,
друг от друга мы по углам,-
мир пролетающим альбатросам,
мир морям.

Когда взлетаешь вороной косо,
мочишь пёрышки по прудам,-
мир пролетающим альбатросам,
мир морям!

Лунной ночью волчицы
навоют кружево.
Напряжённые лица,
как в фильме ужасов.
И пугалок старинных
летят горошины:
у дороги пустынной
отель заброшенный.
А погода капризна,
а лампы бесятся.
Вот появится призрак –
и будет весело.
Нам ведь ужас не страшен,
мы в доме собственном.
Может, пиццу закажем
иль пасту с лобстером?
Но оскалится город
огнями в лужицах.
Мы с тобою так скоро
навыли кружево!

Наше белое лето
смололи в метель.
Да согреет нас этот
отель!

Давайте и дальше шарахаться друг от друга.
И, может быть, нас не затронет вирус.
Улыбку спрячем под медицинской маской.
И, может быть, нас не затронет вирус.
В разгар весны себе запретим влюбляться.
И, может быть, нас не затронет вирус.
Компьютерный стол будет для нас застольем.
Концерт на YouTube будет для нас культурой.
Картинки на Google будут нам вместо странствий.
Но, может быть, нас не затронет вирус.
И в вылизанных домах хватят нас всех кондрашки.
Тогда – гарант: нас не затронет вирус!

Комикс покруче пустили по миру:
тучей могучей - маленький вирус.
Ликуют замки, не курлычат фонтаны,
в потёмках театры и рестораны.
Пусто в музеях, и в их паутинах
меркнут без глаз восхищённых картины.
Нам говорят: друг от друга подале!
А было, что даже в чуму пировали.
Когда нас пугают, мы рады пугаться.
А нет бы - на площади и обниматься!
Помрёт паразит от такого заклятья:
нам двери закрыли - откроем объятья.

Лампочка бьётся в последней агонии
сердцем.
Дом запереть, чтоб не хлопал так яростно
дверцей.
Будни, ноябрь, и завис нескончаемый
вторник.
А у деревьев задеты простудою
корни.
Что-то поранил до крови, от холода
белой.
Хочется кофе и рядом горячего
тела.
С этого задника к свету слепящему:
рампа!
Здравствуйте, зрители! Сердце колотится
лампой.

Съеден свинцом кратковременный
луч.
Рвутся дожди из беременных
туч.
Смыты глаза с обесцвеченных
лиц.
Падает зов неотвеченный
ниц.
Над ручейками в канавочках –
гонг:
брошенный кем-то на лавочке
зонт.
Кто ж это сдвинулся, ринулся
прочь,
вымок до нитки – и кинулся
в ночь?

Весенние воды, бумажные корабли.
Бумажные письма давно на покой ушли.
А в общей тетради по синтаксису конспект.
Журналы и книги обвили мой интеллект.

Экологически чистый
мой книгосбор электронный.
До омертвенья лучистый,
не в силах стать он иконой.
Куда же мне приземлиться?
Моими предан руками,
в углу от пыли слезится
иконостас с корешками.

Но вспомним древнее ученье:
важнее формы наполненье.
Компьютер, книга, кровь и пот
заржавеет, сгорит, сгниёт,
но бездны духа, мысли, вкуса!..
Материальное - лишь мусор:
страницы шелестящий звук,
тепло тебя обнявших рук...

Так вечера старинные тихи.
Случайно чиркнут друг о друга спицы.
Так входят в жизнь картины и стихи.
Так входят в жизнь растения и птицы.

Неспешная беседа у огня
меняет знаки словно между прочим:
вопросы или восклицанья дня –
задумчивым тысячеточьем ночи.

Вдруг смолкнем. Только, вглядываясь в знак,
прошепчет кто-то очень осторожно:
«Огонь и небо замерцали в такт.
Рождается поэт. Или художник».

1. МСТИТЕЛИ

За вечно распахнутой дверью
побеги дрожат, как зайчата.
И темень ещё не зачата,
и верю доверью.

За вечно распахнутой дверью
всё дорого (ибо нет денег):
прозренья, любимой колени
и вера доверью.

За вечно распахнутой дверью
сплочённость, но нету удушья,
свобода, но нет равнодушья,
и верим доверью.

За вечно распахнутой дверью
ни душу, ни плоть не смиряя,
ещё далеки мы от рая,
но верим доверью.

За вечно распахнутой дверью
искусство любви и природы.
И надо так мало для входа:
лишь верить доверью.

Смололи, суки, белые стихи –
и мелким снегом бросили нам в лица.
Секут осколки букв по нашим лицам,
водою талой катятся стихи.

Белые и свободные,
без ритмов и рифм,
но так далеки от прозы,
как ветры от самолётов,
как небо от астронома,
как слёзы обиды от сухости скорби.
Их несло по дикой реке
в играх лотосов, стрекоз и порогов,
пока не напоролись на мельницу.
Там были какие-то люди,
сараи с мешками,
и выли сто тысяч пятнадцать,
а может, шестнадцать собак.
Bыли и выли, как вьюги, –
выли глазами пустыми,
морщинистыми сердцами,
водица стекала с сосков.

Да только глядите, суки:
я снег набираю в руки,
и вылеплю я снежок.
А это уже стишок.

Бар отельный полупуст.
Тонет дама пик в стакане,
два корейца, мексиканец
и задумчивый индус.
Зимний город полупуст.

Но наполнится весною –
роковою, озорною
дамой-вамп и дамой пик…
В летнем разнобое бара
chico с солнечной гитарой
каждому подбросит блик…
Но смывает песню осень,
и хангыль дождей раскосых
льёт кружочки и штрихи…

А зимой снега и думы
медленно идут, без шума,
и прохладны, и тихи.
Пью коктейль, бурчу стихи –
то ли полон, то ли пуст,
как задумчивый индус.

У крыльца ещё олень отважный.
Под колёса - пёстрый лист бумажный.
В день вчерашний машет Санта Клаус.
Праздники ушли - зима осталась.

У крыльца ещё кружатся тени
запахов, когда нырнёшь в колени!..
Но морщинится в улыбке старость.
Праздники ушли - зима осталась.

У крыльца ещё покуришь с другом
и поймёшь: дымит с тобой лишь вьюга.
А тогда всё будущим казалось.
Праздники ушли - зима осталась.

У крыльца весны дождёмся снова.
Ничего, что у крыльца иного.
Как-то пусто стало в дымоходе:
праздники ушли, зима уходит...

Будет бал - не напишешь кистью.
Чтобы спирт был душист и прян,
скрупулёзно для нас очистят
три ведра молодых семян.

Будет бал - не опишешь словом.
Для изысканных нежных пицц
нам на кухне изжарит повар
три ведра перелётных птиц.

Будет бал - не уложишь в ноты.
Он любому искусству чужд.
Так и брызжут из антрекотов
три ведра наших сочных душ.

Был апрель. Щебетало всё вместе.
Моё имя звучало, как песня.
Был июль. Бушевали пороги.
Моё имя распалось на слоги.
Был октябрь. Птичьи клинья да клюква.
Моё имя распалось на буквы.
Был январь. Заунывные ночи.
Моё имя ушло троеточьем...
Вновь апрель. Снова имя поёт.
Только имя уже не моё.

Слышен дождик, похожий
на шуршание крыс.
Одинокие ложа
позабытых актрис.
Но придут на чудесный
миротворческий свет
живописец уездный
и безвестный поэт.
С ними- в облаке пьяни
ритуальный тромбон
всё забудет, - и грянет
не Шопен, Мендельсон.
Отыграют актрисы
подвенечный сюжет.
И уйдут за кулисы,
где отверженных нет.

Театр в провинции. И вечером «Гроза».
Пойду, наверное, а чем ещё заняться?
Актёры, милые, зачем же так стараться?
Но вдруг... у Кати... Господи, глаза!

Назавтра - то гроза, то моросит...
Под козырьком трамвайной остановки
фальшивит скрипка... Но, без подготовки,
ай! - дьявольски, божественно летит!

Зайдя в кафе, увидел за столом
мороженое, маму и девчонку...
А позже, пряча астры под куртёнку,
кого-то ждал парнишка за углом.

Но та актриса или тот скрипач, -
они со мной останутся не бытом.
Горят глаза в театрике забытом,
и со смычка срывается их плач.

Я верю: Бог и в разуме, и в чувствах.
Я милостью его неотторжим
от двух сосков – природы и искусства.
До смерти я щенок, припавший к ним.

Пусть ледники затрут меня до хруста.
Живые, словно подо льдом вода,
два тона есть – природа и искусство.
Но первый не фальшивит никогда.

Разболелись мои сердца –
все, которые есть.
А роса с твоего лица
очень близко, вот здесь.
Хоть утопни в ней весь.

Стук сердец превратился в скрип.
Что ты плачешь впотьмах?
Сигаретой к губам прилип
растревоженный страх.
Кто вспугнул этот страх?

Ночь нема, как разрыв сердец,
и темна, как зрачки.
Только плач – сирота-птенец,
сигарет мотыльки,
но ни глаз,
ни губ,
ни руки.

Холод пронзает соловые воды.
Ливень нахлёстом, не ведая брода.
Серой пичугой на дереве сером
ёжится чьё-то промокшее сердце.

Кто нас окликнет на улицах узких?
Тот, чьё давно позабыто искусство.
Может, фонарщик, а может, молочник.
Временем стёртый, размытый, непрочный.

Влажных зрачков встрепенулись пичуги.
Циркуль сломался в разорванном круге.
Смыты века, - и опричники в "Мерсах".
Чьё там сочится на дереве сердце?

Дождь околел. Но, как истинный царь,
снегом укрыл он молочный фонарь.

Движутся звёзды в пасмурном небе:
ночь самолётов.
Флейты незримой тоненький стебель:
Боже мой, кто там?

Может, за звуками этими где-то
ёжатся волки.
Или - пушистые, словно кометы,-
валятся ёлки.

Спрятано солнце. Нет ни кровинки.
Но, будто ноты,
плавно прольются на землю снежинки
из самолётов.

Представь себя чашечкой кофе.
Остынь.
Верблюды и кактусы – профи
пустынь.
Пустыня – их подиум знойный.
Взгляни,
идут и цветут как спокойно
они.
И, если уже наготове
бросок,
а в сердце идёт вместо крови
песок,
представь (и, как пенка на кофе,
застынь)
верблюдов и кактусы – профиль
пустынь.

Плакали, плакали, плакали,
с помощью сердца ли, лука ли.
Дамы, покрытые лаками,
старцы, увитые внуками.

И это был спектакль нелепый,
а может, просто сон дурацкий.
Вставали призраки из склепов
и женщин дёргали за цацки.

Плакали, плакали, плакали,
с помощью сердца ли, лука ли.
Выли щенята собаками,
выли икринки белугами.

И был ли то наркотик зыбкий
иль слишком много алкоголя,
но я дотронулся до скрипки –
и ощутил её нагою.

Толку что говорить о вечном?
Остывают Монмартр, Арбат…
Лишь попискивают сердечки
в три-четыре десятка байт.

Вот современный парижский таксист.
“Пожалуйста, в Мулен де ла Галетт.”
“А где это?” – он мне в ответ.
И в Навигатор глазками косит.
“Тулуз-Лотрек, ты там нормально спишь?” –
“Совсем не сплю. Прощай, Париж”.

А вот москвичка, бизнес-менеджер чего-то.
Живёт по записям в компьютерных блокнотах.
Там год и место, где подцепит мужа,
как только имиджу он станет нужен.
“Что, Пушкин, подбираешь к ней слова?” –
“Да нет, молчу. Прощай, Москва”.

Вот компьютер-хирург, вот лётчик.
В микросхему сложилась ось.
Вот компьютер-скрипач, вот наводчик.
Вот компьютер Собачья Кость.
Даже к тем, кто всё просекает,
в кровеносную сеть внедрён,
Он всемирностью завлекает,
он удобством вооружён.

А я всё же рискну о вечном.
Микросхемам – короткий век.
Но вспорхнуло твоё сердечко –
и выходит к тебе навстречу
Пушкин. Или Тулуз-Лотрек.

Снег заметает, опять заметает.
В свете фар он слегка хромой.
Снег всё прощает, когда провожает
домой.

Может, машины, а может быть, волки
пробуксовывают в снегу.
Кажется вой их протяжным и колким
в пургу.

Землетрясенья, лавины, пороги
безопаснее, чем постель,
тем, кто растает на зимней дороге,
в метель.

Так вот как осень началась:
внезапно мысль оборвалась,
как будто ветер впопыхах,
в пустыню врезавшись, зачах.

Мелкие птицы по небу крупой.
Жёлтая осень сменяется серой.
Скоро заснеженной зимней тропой
вяло потянутся мыслей химеры.

Как вдруг одна блеснёт иглой,
крутнётся острою юлой,
рассыплет искры новых тем
картин, симфоний и поэм.

Пока не смёрзлось, собирай
урожай.

Погадай мне, гадалка, на деньги за деньги.
Чудотворный достань рукотворный предмет.
Дразнит пламя в камине, меняя виденья.
Но заснежен твой взгляд и неясен ответ.

Впрочем, жги ты хоть карты, хоть гущу на донце,
не людского огня мне поможет совет.
Выхожу из избы – и гадаю по солнцу.
И оно обещает свет.
Всегда обещает свет.

Гроза очистила мой дом от Интернета.
Отправляюсь вовне –
присмотреться к весне,
поймать штрихи её перерастанья в лето.

Пешки метят в ферзи, в генералы солдаты.
Я хочу быть шмелём, он не метит в орлы.
Пожужжит над цветком, саксофончик мохнатый,
звуки сложит в полоски из солнца и мглы.

Тишина, пустота в саксофоновой глотке.
Только звуки живут в ожидании губ.
А на дальней реке – утлой вёсельной лодкой –
плеск вернувшихся птиц, промельк радостных труб.

Мне б аккордом босым расплескаться по водам…
Но лишь ночь – поспешу на искусственный свет.
Светлячки промелькнут, как пароли и коды.
Вероятно, доступен уже Интернет.

Озарение познал,
бред ли,
тот, кто радугу связал
в петли?

Ноты с рябью вяжут сеть,
рады
в петлях связанных висеть
радуг.

Предвкушение, настрой,
контур,
словно замер над горой
кондор.

Погружаются во мрак
речи,
струны вздрагивают, как
плечи.

Эта музыка и Та
тоже
начинаются вот так,
с дрожи.

От самомнений вокруг так шумно…
Человек с высоким IQ считает себя умным.
Учёный думает, что несёт знания,
как курица яйца.
Хочется стать цветком, не знающим своего названия,
или промелькнувшим вальсом.

А звёзды (даром, что их уж нет)
ещё так много бессчётных лет
планетам дарят негромкий свет.
Долго думают прежде, чем тронуться в путь,
камни.
Тучи носят воды животворную суть.
Нам ли
на бегу, из учёности нашей дремучей
звёзды, камни и тучи
неживою природою звать,
не умея по смерти (и даже при жизни) сиять,
не подумав, куда это мы так спешим?
Не водою прольёмся: рассыплемся на гроши…

И всё ж пусть бабочкой летит к руке рука.
Пусть тяга к знаньям будет велика,
как тяга к солнцу безымянного цветка,
как тяга к крыльям в юношеском сне,
как тяга к дому, к женщине, к весне.
В той тяге и покой, и свет, и дрожь.
И всё это никак не назовёшь.

Жизнь – не дорога, не шашки, не свиток,
не перемены ночей и погоды,
Видимо, жизнь – алкогольный напиток,
что настояла на травах природа.
Пьющим – блаженство, а трезвым – скучна,
И уж куда многоцветней, чем зебра!
Но, если что-то спустилось на землю,
что-то сейчас же всплывает со дна.
Скажем, она опустилась на землю,
значит, он тотчас всплывает со дна.

На симфоническом концерте
письмом в утерянном конверте
аккорд какой-то угасал.
Едва качнулся на волне –
в симфонии или во мне –
и воздухом бесценным стал.

Простите за мотивчик низкий,
но я хотел одну флейтистку –
вон ту брюнетку, птичий глаз.
Как вдруг на трассе за стеной
нарушил кто-то дивный строй,
нажав на озверевший газ.

Да только тем дышала зала,
что музыка нам надышала,
Но завершился краткий путь.
Вне музыки, как не удел,
я, словно комната, пустел,
в которой умер кто-нибудь.

… Зал, безвоздушный и слепой.
А я – на трассе за стеной.
Пустой.

Не в силах взять аккорд,
лью ноты ливнями.
Дорогами затёрт –
седыми, зимними.

Я в доме не один.
Она сутулится.
Вот так вот и сидим.
Мороз на улице.

Внутри – какой-то грим:
защиты, колкости.
Ни в Крым рвануть, ни в Рим.
Дышу иголками.

Стереться лучше в пыль
дорогой летнею.
А дама сменит стиль,
взовьётся ведьмою.

И музыка пойдёт!
Сердцами, тромбами
заплещет, запоёт,
как рыбка в омуте.

Негоже замерзать.
Дорогу, женщину
иначе как познать,
коль не в движении?

В ледышку смёрзся грим.
Зима за ставнями.
«Живущий несравним»,
но склонен сравнивать.

Разбились часы:
видимо, вышло время.
Глазами лисы
стрелки мелькнут – и в темень.

Найти б теперь поярче краски
и нежных мудрецов,
не постесняться спрятать маску
за собственным лицом.

Понять, как же глупо видеть то пешек, а то ферзей,
раз каждый хоть в чём-то пешка, а в чём-то – и царь, и бог.
Но, если все разделились на недругов и друзей,
задумайся: вероятно, ты несколько однобок.

И можно к солнцу тянуться,
не делая солнце богом.
Словно цветы.
А можно к себе вернуться –
и не найти эпилога:
это же ты!
И можно переливаться
снегом на чистой вершине,
стать легче крыльев осы –
и с вечным больше не расставаться…
Но встречаешь себя в магазине
покупающим новенькие часы.

В промокшем платье – как нагая,
босые ножки в босоножках,
по ломаной, а то кругами,
каким-то овощем в окрошке –

тревожная женщина
(что случилось – навряд ли поймёшь),
продрогшая женщина
(девочка, дамочка, баба) – и дождь.
И, будь это сеятель питерский
или разбойник тропический,
без женщины той вся цена ему – грош:
дождь.

А она очень искренне хочет
попасть пальцем в небо,
отколупать эти тучи,
сквозь слёзы добраться до глаз.
Да, она очень искренне хочет
попасть пальцем в небо,
а тычется в лужи земные
и в стены, и в пробки, и в нас.
Но кто заметит и расплачется,
что дождь её смывает начисто,
соперницу смывает начисто,
свою же душу, дурень, начисто?
Но прежде, чем так глупо нервничать
и с собственной душой соперничать,
какой же вспоминает дождь,
что без неё он стоит грош?

И, когда до мелкой брошечки,
до последнего мизинчика,
вся она по тесным улицам
вольной речкой потекла,
дождь, конечно же, не выдержал,
обесценился – и кончился.
Ночь, как филин, замерла.
Лишь полумесяц висит над водой
брошенной в ночь босоножкой пустой.
А днём вода под солнцем испарится –
до капли, до последнего мизинца.

Я решил целый день думать.
Взял отгул и остался дома.
Улочка за окном притаилась пумой.
Мысли развиваются быстрей саркомы,
уплывают вдаль издалека
в разных формах, словно облака.

Вот буддист, сжигаемый желаньем
сжечь свои желания дотла.
Следом бьют крестами христиане.
Бьются насмерть Яхве и Аллах.
Атеисты запугали точным знаньем.
Но, сколь ни выдумай постов, наук и притч,
а по отдельности им Неба не постичь.

Возвращаясь из дебрей к нехитрым житейским просторам,
сожалею, что мало осталось любимых актёров,
что не хочется драться до слёз за любимые книги,
что просторный мой мозг превращается в маленький флигель.
(Мы никогда не знаем точно,
зачем мы тут.
Но вечером жена и дочка
домой придут.
Мы никогда не знаем точно,
зачем мы тут?)

А во флигеле бьётся швея,
всё пытается логику сшить
из фрагментов теорий и практик.
Снова на колеях толчея,
а дорога безлюдна лежит,
уводя от холодных галактик
к пуме, стучащейся летним дождём
в дом,
к Будде, болтающему с Христом
просто так, о пустом,
к фильмам вечерним с той самой актёрской игрой –
всей семьёй,
к нищенству логики перед былинкой любой
живой,
к тому, что пойду-ка сейчас и пожарю омлет:
не ел уже тысячу лет.

Не зябнут ладони, лишь тянутся к тёплому.
Осенние травы за окнами.

Не видно реки, лишь мелькнула излучина.
Осенние травы колючие.

Не слышно ветров, только шелест и шорохи.
Осенние травы прогорклые.

Из запахов – лишь феромоны бесплодные.
Осенние травы холодные.

Безвкусны дожди, но несут послевкусие.
Осенние травы безусые.

Молчат под шагами,
дождями, снегами
поля и дубравы,
луга и канавы –
осевшие травы,
осенние травы.

Мы с солнцем по разные стороны облаков.
Машина: железный да кожаный мой альков.
Интим в стиле мазо с изгибами мокрых трасс.
Два мира, скользящих по разные стороны глаз.

У меня на слова аннерексия.
И никак не могу понять:
то ли я поотстал от лексики,
то ли лексика от меня.

«Гляди,– говорят о блистательном хвате,–
он умный мужик, он вполне адекватен!»
Я тупо готов доверяться ему.
Мне б лишь уточнить: адекватен – чему?

Газетой шуршал докомпьютерный мрак.
Мы знали английский не так уж отлично,
чтоб предположить, почему наш филфак
звучит в иноземных ушах неприлично.

Давно не умны, а продвинуты мы,
как пешки в ферзи, как в идеи мыслишки.
И нарики бродят, прикольней чумы.
И новой беды не накликать бы мышкой.

Певцы, новостройки, спектакли, блины…
Зачем столько слов? Всё зовите проектом!
Вон компу всего-то две цифры нужны,
чтоб выразить мира любые аспекты.

И сказали мне: «Ну-ка, с жизни слезь!»
И сказали мне, что моя болезнь
не подлежит лечению:
рак золотого сечения.

Отсекли меня на авось
то ли ангелы, то ли акушеры.
Мои чувства вкривь, мои мысли вкось:
лица без людей, вёсла без галеры.
Можно жить сто лет, только жизни нет.
Но врёте: я знаю спасение
от рака золотого сечения!

Вёсла поднять не ленись – и предстанут галеры.
В лица вглядеться не трусь – и появятся люди.
Всё получилось? Теперь урезонь свои нервы
и спокойно плыви – или сам, или с тем, кого любишь.

Можно, немного оплыв, с биноклем прильнуть к берегам.
Можно вовсе уплыть, исчезнуть в сетях морей.
А можно остаться, не поднимать якорей,
но, лишь имея корабль, ты выберешь это сам.

Сменяются лица, пейзажи,
а душа твоя – та же. Та же?
Или можно, родившись совами,
в гроб уйти с соловьиным пением?
Ведь у певчих всегда здоровое
золотое сечение.

Ёлки зажигаются –
так пусть они горят!
Мы на пляже галечном
замутим парад.
С чайками сливается,
падая, снежок,
зубы не смыкаются –
в общем, хорошо.

Как шампанское холодное,
пена-брызги-океан.
Мы сегодня станем лодками,
с нами спляшет ураган.
И двенадцатью ударами –
кто о берег, кто о риф –
похороним годы старые.
С новой цифрой, другари!

… потому что нас было на этом параде двенадцать…
… год пройдёт – и нас будет на этом параде двенадцать.
Каждый год мы должны подарить океану двенадцать
новых брызг,
а иначе ему обмелеть, не спастись.

Дед Мороз, Пер Ноэль, Санта Клаус, смотри:
пляшет с лодкой земля!
Раз-два-три, раз-два-три…
Оп-ляля, оп-ляля!

Над нами самолёт – натянутой струной:
вот-вот разорвётся.
За нами – материк с галдящею толпой:
смеётся, дерётся…
Пред нами – игры волн, но этот океан
с душою колодца.
Под нами – пульс песков, тропинок и полян,
как бабочка, бьётся.

Самолёт, говоришь?
Или что-то в тебе, словно сердце:
разорвётся – и тишь?
Говоришь, материк?
В кофе – ложечку сахара с перцем:
это где-то внутри!
Океаном влеком?
Ты глубоким рождён, только вычерпан весь
дребезжащим пустым ведром.
Пульс земли так легко
босоногим постичь, а обутым не лезь:
топчешь бабочек каблуком!

Исчерпав океаны, откинуло дужку ведро.
Искромсав материк, наконец, победило добро.
Ничего, это возраст, но вот что гнетёт:
балансируя крыльями (ах, не спасёт!),
зябкой бабочкой гибнет во мне самолёт.

Посреди самых солнечных праздников
в глухом углу постоянно чувствую:
утро дождливого понедельника
непрозревшею дробной моросью
размывает меня по капельке…

Только вряд ли это всерьёз:
просто кризис лучистых ос.

Хоть свободный ритм и древнее древнего,
какой-то тип обозвал меня рэпером.
Пора смываться в силлабо-тонику –
так, как смывается что-то нужное
непрозревшею дробной моросью.

Столько разного развелось,
только кризис лучистых ос.

Но старые песни, побоища и молитвы
знают, что победило, конечно, солнце.
Высохли лужи в моём глухом закоулке,
в ритме свободном оса над цветком забилась –
да не заискрилась.

А казалось, что не всерьёз
этот кризис лучистых ос!

Не за точным идти, а за тонким:
тонкое окажется точней.
Не верности ждать, а доверья:
доверие окажется верней.

Тонкое рвётся так легко!
(Значит, лучше, когда нечего рвать?)
Доверье обмануть так легко!
(Значит, лучше, когда некому доверять?)

Ведь у нас всё нормально лишь пока всё нормально.
А что всерьёз – нужен кто-то родной.
Или расслаивайся ментально,
чтобы утешить за слоем слой.

Вяло протечь по улицам шиз-парадом
(кстати, а правда, что геев рожают не папы?)
Нам никаких особенных прав не надо.
Лишь бы никто на мозги не капал.

Уточнённое теряет утончённость.
Верность слишком узка для любви.
А любовь – прикормленный волчонок:
доверяет, но в лес норовит.

Ибо тонкому в точном тесно.
Доверье – солёное море,
верность – оно же, но пресное.
Море на мониторе.

«Как Ангара!
Из дома опять за любовью бежим.
Камень Шаманский в горле першит.
Исчезнуть в любимом (и радуги бьются в волнах).
Исчезнуть с любимым в холодных морях.
Как Ангара!»

«Нам, холодным морям, всё равно,
как называются реки, которые в нас впадают.
Говорят, они нас питают.
Мы не спорим. Но нам всё равно.
Суетитесь, сливайтесь, а приплывёте к нам –
к холодным, как боги, морям».

«Как Миссисипи, как безымянный ручей, как Ангара!
Вся планета пронизана нашим влеченьем.
Даже льдам не сковать глубинных течений.
Водопад нетерпенья. Оргазмом – воронка, порог.
Размышленья в долинах. Горячий, как вера, поток.
Как Ангара!»

«Ну да, и нам тоже дают имена,
но нам они все – до глубокого дна,
которому изредка перемещаться велит –
как вечность, медлительный ход тектонических плит.
Мы – соль всей планеты, и нам начихать на других.
Волнения, штормы, спокойствие – всё в нас самих».

Так, может, все мыслимые миры
сошлись на сидящем у Ангары?

Метёт.
Дорога скользкая и тёмная.
И вот
рулю по ней в железной комнате.
Спеша
уйти от жизни этой патовой,
душа
сбежала от меня к экватору.
Да на высоких, знать, ветрах
летела:
снегами тихими в горах
осела.

Молчать,
убрав и свет, и отопление.
В ночах
ловить малейшее свечение.
Смешной,
в лёд превращённый этой стужею,
весной
стеку с руля и с кресел лужицей.
Как эта талая вода
ранима!
Но я был с вами, как всегда,
всю зиму.

(Шутил.)
Растаскан на снежинки вьюгою.
(Кутил.)
Вершинам горным стал кольчугою.
Ручьи.
Найди меня в весеннем паводке.
Молчи.
Не стать снегам высоким травами.
Из года в год, из года в год
всё это.
И что-то вновь не доживёт
до лета.

Я свернусь в клубочек снежный.
Отключите свет кромешный –
зимний свет, который без тепла.
Пульс пищит внутри клубочка,
как сигнал – тире да точки.
Не расслышать: вьюга замела.

Кровь змеи. В глухую зиму
от чужих и от любимых
ухожу. Но не бросаю вас.
Ночью вся игра дневная
так же вот, не исчезая,
временно скрывается из глаз.

Бесцельно скользя по холодным полям,
у меня потерялся взгляд,
и я не знаю, куда я смотрю.
Мой внутренний мир
боялся пустот, но затёрся до дыр,
белым флагом махнул декабрю.

Если не появимся до лета
мы, кто без тепла не видит света,
значит, нам уж холодов не превозмочь.
Нет, не стали мы червивым мясом,
но уплыли в Антарктиду брассом –
встречать полярную ночь.

Температура, звёзды, настроенье –
всё падает. Под осень гаснет глаз.
Незримей размышлений, площе тени
я к вам войду – и потревожу вас.

Я вор, я отнимаю ваше время,
не позволяя никуда спешить.
Вам стало скучно? Значит, вы не с теми.
И что зазря кредитки ворошить?

Любовники, дела, катамараны
безлики, как подарки в Рождество.
Вот женщина: сгоревшие романы.
Старик: щемит, а в доме никого.

Вы счастье измеряли по незнанью
не полнотой его, а долготой:
и свет убрали из воспоминаний,
и всё равно остались с пустотой.

Кто ценит миг, того приветит вечность.
Слепа фортуна только в казино.
Притормозите жизни скоротечность:
побудьте с тем, что вам уже дано.

Движенье по трассам и по коридорам.
Отдых на вечеринках и у мониторов.
То море мелькнёт, то интрижка, то храм.
От этой пестрящей ряби темно глазам.
«Рад увидеть! Бегу! Тра-та-та!»
Будто мир спасёт суета…

Останками слов, живописью наскальной
общаемся виртуально –
ритуально, сокрыв имена.
Чаты, форумы, племена…

Таблетки от старости: станем бессмертны!
Катаклизмы: гурьбою в гроб!
Гига ли, нано ли, тысячемерность…
Стоп!

Дочитаешь этот стих – остановись.
Выйди на улицу, осмотрись.
А вдруг ожидают тепла твоих рук
зимний ветер или летний жук?

Дочитаешь, я прошу: остановись.
Стань среди комнаты, осмотрись.
Твоя половинка мусолит роман,
дитя твоё вперило очи в экран.
Бросьте всё, отыщите Древнейший Лес,
где питоны свисают прямо с небес.
Они удушают скорость, зажав её в мышечном круге,
они превращают байты в живые краски и звуки.
Тогда отогреете ветер, жука и себя самих.
И, может быть, перечтёте этот дурацкий стих.

Что, не любишь прогулок пеших
в глуши лесов и души?
Словно в булку изюм, ты вмешан
в этот ритм? Тогда поспеши.
Утренний кофе –
и в офис.

Колесить по пригородам,
по судьбам, запертым наглухо,
припоминая, как выглядела
чёрно-белая радуга.
На жизнь-другую постичь бы секреты
того незримого пилигрима,
что живёт постоянно в лете,
и только череп укутан в зиму.

Начинается ливень,
и две девчонки выходят играть в бадминтон.
У кудрявой – ракетка с ручкою синей,
а какая у той, что с хвостиком,– не знает никто.
Я выхожу под тучи,
прошу у неё ракетку,
всматриваюсь в ручку –
и вижу всё, кроме цвета.
Но есть решенье – простое,
словно воланчик в луже:
жить постоянно в зное,
и только череп укутать в стужу.

Как сделать этот мир многоугольным,
чтобы забиться в дальний уголок
с любимой женщиной? И с музыкой, достойной
в неё вошедших нот (и даже слов)…
Но, имея ось, значительно проще
сделать эллипс круглей и площе,–
и колесить, чтоб о нас забыли,
по звёздной пыли.
Не зная цвета, не видя света,
мы лишь движеньем своим согреты,
одним желанием все ранимы:
вернуться к солнцу, вернуться к лету,
чтоб только череп укутать в зиму.

Но мы не живы и не убиты.
И нет орбиты.

Какой-то юный оракул, пристрастившийся к маку,
проплывая по периметру озеро Титикака,
пробурчал:
«Дорастёт до трагедий самый грязный вертеп,
если миром станет править перуанский рэп!»

На утренней и на вечерней заре,
дома у камина и под дождём на дворе –
звук, от которого лишь глухой не ослеп:
нутряной, вековой перуанский рэп!

С духом инка, любуясь горой в Мачу Пикчу,
мы разговаривали по-птичьи.
Он пропел:
«Мы приносили жертвы, а могли в камнях выращивать хлеб,
если б вовремя открыли перуанский рэп!»

Точильщик ножей в узкой улице Куско
обратился ко мне на ослепительном русском:
«Приходи на тихий семейный ужин
в наш уютный семейный склеп.
Там даже тот, кто простужен,
сипит перуанский рэп».

И тут пролился на всех неестественный свет,
и каждый услышал у себя в голове
кастаньеты, волынки, тамтам и баян,
саксофоны и скрипки, кларнет и орган.
Персидский шах, папа римский и Аменхотеп
пели вместе с богами перуанский рэп.

А когда всё утихло, захотелось туда,
где снимают одежды, чтоб любить без труда.
Не нужны шёлк и бархат, но не нужен и креп.
Нагота до и после, перуанский рэп!

Ветрено, пасмурно, голо.
Не мир, а картина Коро.
Сегодня по телику нет баскетбола,
и я растворяюсь там, где царит серокожий бог.
Зимняя Сумятица Дорог.

Мы летние люди – короткие рукава.
Даже повязка из листьев сдавливает бедро.
«Обнажённая, рубящая дрова»:
Иероним Дали, эротический шок.
Зимняя Сумятица Дорог.

Утром, чётко помню, было лето,
мы ныряли в холодок метро.
К полудню что-то облетело с веток.
Что именно, я ухватить не смог.
Зимняя Сумятица Дорог.

Там, где лето звенит, оттепель лишь скулит
ливнями.
Нам бы жить только к югу от Пупа Земли,
но Земля – как фригидность, как вежливость, как нули:
зимняя.
Вместо лона у ней – пресноводная каракатица:
сумятица,
чей напиток любви – остывающий грог
дорог.

Так уж лучше на Север: ждать своего баскетбола.
Так уж лучше на Север, где ни вкуса, ни цвета, ни пола.
Так уж лучше на Север, где всякая шутка – всерьёз
и где к Югу зовут неуёмные сердце и мозг.

Нам так много показывают, говорят и поют:
информационная петля, увеселительный жгут.
Бесит даже не то, что тебя не поймут,
а то, что никто не услышит.
То мчишься и мечешься, то стоишь на дороге столбом.
И только лёгкие летние лыжи
знают, как привести тебя в дом.

Слушай Брамса, кушай пиццу или играй в баскетбол, –
лишь бы меньше стресс да ниже холестерол.
Скоординируй образ жизни, свой стул и свой стол,
но уже ничего не попишешь,
если в горный ручей обратят рок-н-ролл
лёгкие летние лыжи.

Все твердят, что для лыжных походов нужны снега.
И ты кричишь, словно кряква, чьих утят унесла пустельга,
надеваешь трико и футболку, выходишь в луга –
и вдогонку за клоуном рыжим
бежишь полмгновенья, пока у тебя на ногах
лёгкие летние лыжи.

Поскользнувшись на раздавленном тобой муравье,
ты лежишь во цветах, во траве-мураве
у фонтана в Чикаго, у театра в Москве,
у токийского бара, – незаметней бомжа!
Городская лужайка, придушенный свет.
Мимо люди идут, рядом щепки лежат.
Это – лёгкие летние лыжи.
Видишь? – Нет, ничего я не вижу.

Погибать в небесах! Но отсюда ведь ближе до Бога.
Да и кто вам сказал, будто лётчик военный убит?
Как-то Маленький принц погостил в моём Доме немного –
и теперь я к нему совершаю ответный визит.