О существах

Закованы внутри своих миров
лужи.
И кто-то рыщет, кто-то ищет кров
в стужу.
Но через льдины не дожитых лет -
Боже! -
он различает чей-то силуэт!
Может..?

Лишился начисто покоя,
когда вошли в мой тихий стих
Бетховен, Сметана и Гойя,
не слушая шагов своих.

Зато теперь со мною до седин картины музыки и музыка картин.

Присел тихонечко, без шума,
в психоделическом углу.
Как в тот же миг Ван Гог и Шуман
вдруг примостились на полу.

Зато теперь со мною до седин
безумство музыки, безумие картин.

Всё это мне ли по размеру?
Но в свете вспыхнувшего дня
я вижу Борхеса с Гомером,
но вряд ли и они - меня.

Зато теперь оказана мне честь:
услышать буквы и слова прочесть.

И голым королём - любой недуг,
пока у власти Слово, Цвет и Звук.

Безумны, бездумны метелей шарады,
но всё-таки вот:
под солнечным зонтиком средь снегопада
там кто-то идёт.
Повержены вьюгой растения, краски,
и только один
под солнечным зонтиком кто-то неясный -
себе господин.

В заснеженный мир из каких измерений
случайно попал
тревожащий зонтиком белые тени
какой-то нахал?
Кричу: отойдите, его вы не троньте:
исчезнет, не лгу!
Но зря! И скрывается брошенный зонтик
в несметном снегу…

На съеденном теменью пляже
я теменем к небу прильну.
И чёрное небо покажет
мне жёлтую жопу-луну.

Нехватка света.

И я совершаю движенья,
но не оставляю следа,
как лунное это свечение,
как эта морская вода.
А тёмного времени гуру
упрятал за тучи луну
и звёздную клавиатуру.
Ни зги. Только слышно волну.
Надежда, как пёрышко, вьётся.
Но всюду вороний плюмаж.
Какое же утро пробьётся
на съеденный теменью пляж?

Нехватка света.

Крылья – как распятье,
клюв полутокрытый.
Эй, жена и братья,
будьте живы-сыты!
Захромал, отбился,
потерял дорогу.
И кричал, и бился,
и молился Богу.
Внял моим моленьям,
принял птичью душу.
Там - полёт и пенье.
Там - летать и слушать.
То метель, то стужа.
В этом цирке белом
вряд ли обнаружат
маленькое тело.
Крылья скрыла вьюга,
клюв полуоткрытый.
Радуйтесь друг другу,
будьте живы-сыты!

Ещё снуём, ещё скрипим из всех уключин.
Ещё острим над жизнью голосом колючим.
Пусть в три щелчка устаревают наши песни,
пусть с каждым годом смесь лекарств всё интересней,

воронью краску ты ко мне не придвигай.
Моя палитра - яркий попугай.

Когда горячие сюжеты остывают,
когда джигиты подъезжают на трамваях,
когда любовь уже не требует оргазмов,
и даже в доме коридоры непролазны,

воронью краску ты ко мне не придвигай.
Моя палитра - яркий попугай.
И, может, перед самым расставаньем
мелькнёт он радужным воспоминаньем:
весёлым, тёплым, без больших затей,
но полным дорогих тебе людей.

На месте золота – развалы гнутой жести.
Гуляем по измученным дворам.
Кому назначено быть в этот вечер вместе,
разбросаны по разным вечерам.

А неюная дама слушает опусы.
В её вечерах – Менедельсоны и Шуберты.
И локон седеющий, дикий, неубранный,
и это нелепое платьице с мопсами.

На месте гаваней – погосты ддя креветок.
Гуляет ночь в истоптанных дворах.
Кому назначено идти под общим ветром,
на разных расплываются ветрах.

А неюная дама слушает опусы.
В её вечерах – Шостаковичи с Брамсами.
И полуоткрытая сумочка красная
лежит на застиранном платьице с мопсами.

На месте музыки – отточия картечи.
Сажаешь флейту – вырастает меч.
И ожидаемо, что шедшие навстречу
в пучину канули чужих, ненужных встреч.

Но неюная дама слушает опусы.
Попутные ветры со счастьем встречаются.
И кажется, снова судьба улыбается.
Такая нелепая. Глупая. С мопсами.

Гномы вышли из-под земли,
тычут иглами в наши сердца.
Высохла кровь- под иглой пыльца.
К миру взывавшие - полегли.

Чиркают молнии, не зажигая.
Рвутся любимые, не достигая.
Марши зловещие реют вокруг.
Это ловушка - разомкнутый круг.
Если замкнётся с тобою внутри,
будет за счастье любая летальность.
Не попади, ускользни, удери,
просто смени этой жизни тональность.

Гномы ликуют, молнии жгут!
Руки любимых - и губы - и всё…
Мир расцветает, как в хокку Басё.
Марши бравурные к миру зовут.

А из пещер, из разломов, из нор
ветры-бойцы волокут си минор.

Вот и праздников зимних весёлые дни.
Первый свёрток под ёлкой - давай, разверни!
Бородатые маги различных мастей
заполняют пространство и тешат детей.

Слышу первые крики младенца в хлеву.
Вижу жертву его и все жертвы ему.
Пусть в гирляндах мелькнут инквизиций костры,
бородатые маги добры и щедры.

И с улыбками мы поздравляем чужих,
и подарками мы осыпаем своих.
И похожие блюда повсюду жуём.
И похожие песни повсюду поём.

Две недели - и, праздники взяв за рога,
бородатые маги уходят в снега.

Ни шампанскому, ни даже квасу
не взыграть ни в сердце, ни в мозгу.
Я стихами больше не могу.
Спешиваюсь с Пегаса.

Буду странствовать и тратить кассу.
Лезть в оковы, рваться из оков.
Только больше никаких стихов.
Спешиваюсь с Пегаса.

Эти незаточенные лясы,
эти скачки, этот словодром…
Прочь, метафора и палиндром!
Спешиваюсь с Пегаса.

И – пешочком, и по рифмам пас,
я картиной радостной живу:
мирный обескрыленный Пегас
жадно, мордой вниз, жуёт траву.

Жить, уподобясь царственным китам.
Друг друга окликать по именам.
Петь арии, креветок окружать,
огромносердых малышей рожать.
И тихо, с притяженьем заодно,
уйти на дно.

На белого льва накатила зима. Он мёрзнет.
По снегу идут и считают дома два психа.
В ментальной палате сидят и молчат три бога.
Ты всех четверых растеряла волчат, мамаша!

Минорным аккордом в перчатки нырнут пять пальцев.
А джокер всего лишь помешанный шут шестёрок.
На каждой неделе по ноте на день - и с песней!
Лежащей восьмёркой смотри, коль не лень, на вечность.

Жаль, девять моих безалаберных муз не спелись.
Есть десять секунд, чтоб почувствовать вкус заката.
Одиннадцать бьёт, и остался лишь час до смены.
Эгей, доктора, вы отпустите нас в двенадцать?

Я - кем-то тринадцатым преданный бог доверья.
Ну что, получилось четырнадцать строк? А как же!

Зебра на айсберге
отплывает от Антарктиды.
Зебра на айсберге
видит невиданные виды.
Зебра на айсберге
лакомится черникой с кремом.
Зебра на айсберге –
вечная тема.
Зебра на айсберге,
это не ягоды, а дыры.
Зебра на айсберге,
это причуды большого мира.
Зебра на айсберге,
тают снега и льды просели.
Зебра на айсберге,
сделай полосы взлётными, полетели!

Твоя жена мечет молот – ты начинаешь метать икру.
Достоевского в формате Twitter читайте на идиот-точка-ру.
Замужний мужчина признался, что сменил уже пятый пол.
Зебру на айсберг, компьютерную жрачку на стол!

Не разгляжу (видно, что-то во мне ослепло):
в открытом ли небе, в открытом ли море – зебра.

Падают листья, как мёртвые птицы,
плашмя.
Мысли кишат, как размытые лица,
кишмя.
Вздулась, как будто бы горб великана,
гора.
Кровоточит, словно жерло вулкана,
кора.
Память - горами, стволами и палой
листвой.
Ночь серебрится - и плачет усталой
совой.
Вены по телу, как синие птицы,
летят.
Тёмною кровью по ним возвратиться
я рад.

Легко и невольно.
Так закрывается бутон при луне.
Легко и невольно.
Так закрываются для поцелуя глаза.
Дрожащее тело.
На стебле иглой стрекоза.
Дрожащее тело:
замёрзла, прильнула ко мне
легко и невольно.

В мозгу поселилась отстранённость.
Кажется, в любое мгновенье
можно выпасть из этого мира
в какой-то другой.
Как шмель,
который только что летел,
а уже бултыхается в речке.
А скорее, как шмель,
который только что бултыхался,
но ему удалось взлететь.
Или это нейроны гудят, как шмели?

Снег:
остывшие звёзды
кем-то смолоты в пыль.
Рек,
дорог и погостов
холод в тысячи миль.

Кров
седым арлекинам,
вьются вьюги в сенях.
Кровь
застыла рубином,
сердце бьётся в камнях.

Но
извне невредимый,
глубже - смолотый в дым,
сном
завьюженным в зиму
за снега, подо льды
отправляюсь незримо
к арлекинам седым.

Сознанье - словно бегемот.
Плывёт и медленно жуёт,
но как сорвётся, понесёт -
не удерёт и скороход!

Порой любовь - как бегемот.
Не разбирая троп, несёт,
копытцем в нетерпеньи бьёт,
но в поймах рек, в грязи болот
плывёт и медленно жуёт.

Сознанье прёт, любовь жуёт,
а часто и наоборот.
Но где какой там бегемот,
философ, может, и поймёт,
влюблённый - не осознаёт.
Так вот:
сознанье - словно бегемот...

Муж остроглазый, попробуй меня узреть:
я чукотская пальма, антарктический белый медведь.
Жизнь полюбила меня, но дарит пока
голливудские поцелуи - немые, без языка.

Воин отважный, попробуй меня убей:
я бродячее дерево, свисающий с облака змей.
Жизнь разлюбила меня, только я не умру.
Я потерян, как слово, не расслышанное на ветру.

Дивная дева, целуй меня, besame, kiss!
Не так, как в кино; как машины на улице - вдрызг.
Жизнь ко мне равнодушна, я фикция, шуточка, бред.
Я так к жизни тянусь - только нет меня, нет меня, нет...

Там, где солнце нон-стоп, вдалеке от дорог
серой тучкой на землю осел носорог.
Он растаскан, разорван, расклёван до дыр:
тем, кто чавкает кровью, изысканный пир!

Развейся, мой прах
на ветрах,
под жаркой звездой
над водой.
Не вались, как хмельной,
чтоб не чавкали мной.

Просолилась моя мечта:
реинкарнироваться в кита.
Всплывая, рождать задорные блики.
Путешествовать от Аляски до Коста-Рики.

Буду оперным солистом:
кит-баритон.
Делать океан игристым:
бить хвостом.

А когда познакомлюсь с тобой,
будем вместе лететь под водой,
как цитаты из чьей-то мечты:
киты.

Проснулись утром на прудах
цапли.
Их шеек острых на ветрах
сабли.

Вот-вот закончится лафа:
осень.
Листва жива едва-едва:
сносит.

Ветра суровей у пруда,
снежинки выметет со льда
ива.

И месяц саблей промелькнёт,
замёрзшей цаплей подмигнёт
криво.

Ухмыляюсь и свожу с ума,
удлиняю тени, как зима.
Лиц ущелья, россыпи седин:
скрючься, сгорбься, вымерзни до льдин!
Словно встарь, за луг, на дальний пруд
побежать! А ноги не несут.
На красоток юных - лишь смотри.
Ну, а я сама пришла, бери!

Но тебе я - юности юней:
на морщинах ваших общих дней
ты играешь - нежно, без конца,
музыку любимого лица.

Ребячества кружащиеся цирки:
жонглёры ах и клоуны ха-ха.
Но вот уже круги сужает циркуль,
и грифельная сыплется труха.
Пускай в последний сердце не вписалось,
всё это фарс, всё это не всерьёз.
Лишь булавы, рассохшись, скрипнут малость,
да брызнет поролоном красный нос.

Спешите! Скорее! Вы почти опоздали.
Каждое движенье – с усилием волевым.
Зайцы пляшут за мной, впереди – авторалли,
где обогнавший первого рискует стать нулевым.

А я стою у дороги,
лохматый и одноногий.
Соками нежен, корою груб.
Я дуб.

Машины гонят, кони скачут.
Отсыревшие спички просят огня.
Рыбы на берегу ртом хватают удачу.
Но всё рождается вновь – и мчится мимо меня.

Когда-то ветром посеян,
покорно зимою лысею,
а весною листву творю.
Смотрю.

Как сказки за детским снами,
как пальцы по струнам гитар,
играя в пятнашки с тенями,
в листве промелькнёт ягуар.

А после душа-неваляшка
без страха идёт под удар.
С тенями играя в пятнашки,
мелькает в листве ягуар.

Гитары пылятся в сарае,
костёр мой притушен и стар.
В пятнашки с тенями играя,
в листве промелькнул ягуар.

Разыгралась лодка-скрипка
да на ряби на речной.
Сверху птичка, снизу рыбка,
сбоку зверь кричит лесной.
На рассвете ты прильнула -
плавники и два крыла.
Тут же птичкой упорхнула
али рыбкой уплыла.
Зверь в лесу трубит, как ветер.
Я так думаю, олень.
Обманула на рассвете,
раздербанила весь день!
Что-то солнце рожи кривит,
что ж его так повело!
Что-то скрипочка фальшивит:
знать, заржавело весло!
С этой греблей жить непросто.
Мокрый носик, быстрый хвост -
мой олеша белохвостый,
рыбка-щука, птичка-дрозд!

Я Воздух.
Мне больно от самолётов и приятно от птиц.
Мне больно от взрывов и приятно от поднятых в небо лиц.
Я родина ветра и разряжатель зарниц.
Взлетайте, а не падайте ниц.

Мало миров, способных дышать без меня.
Я пробуждаю жаркую душу огня.
Я разрываю землю рожденьем ростков.
Я рассекаю воды дыханьем китов.

А когда я тебя взъерошу,
наши кличи разбудят птиц и зверьё в лесах,
воздушный шар уплывёт в поток небесных дорожек.
Видишь, как много воздуха в твоих волосах...

За секунду до зари
что-то тихое внутри
погасло,
словно солнце в витраже.
Я холодный дом моржей
клыкастых.
Дай ласту.

Помню струны, разговор,
помню вечер - и костёр
в ладонях.
Но по дому - снежный дым.
Поиск подо льдом немым
гармоний,
симфоний.

Но лишь морж с одним клыком
тихо шлёпает бочком
по насту.
Мне его бы приютить,
с ним о счастье говорить
нечасто.
Дай ласту.

Я вижу ветер не так,
как видит ветер и всяк:
когда есть дерево или флаг.

А я у ветра внутри,
его я сердце, смотри!
Найди меня и всего бери!

Люблю я ветер шальной
бросать то в стужу, то в зной,
и в волны - акты любви с водой.

Скорей порыв, чем любовь.
Но всё безумней прибой.
Мы правим ветром вдвоём с тобой.

Пока молодые, мы все чародеи.
И каждый на крыльях летел.
Я Баба-Яга, постаревшая фея.
И ступа теперь мой удел.

Ночью совы кричали
так, что лопались звёзды.
Даже в самом начале
всё уже было поздно.
Кони в ту ночь не ржали –
выли, словно собаки.
Чьи-то зрачки дрожали
красным костром во мраке.

День осветил иначе.
Ничто не казалось странным.
Конь завыл по-собачьи?
Учил язык иностранный.
Громко кричали совы?
Значит, они здоровы.
Чего в начале боялись,
в конце лакали с руки.
Всю ночь в костре отражались
любимой твоей зрачки.

Ты хочешь назад повернуть
в эту ночную жуть,
поскольку при свете дня
в зрачках её нет огня.

Метель танцует, бесится,
корёжится впотьмах,
как белая медведица,
сошедшая с ума.
А мы, как два рахитика,
на солнышке сидим.
Медведицу похитили
и вылечить хотим.
Она споёт от радости
и крыльями забьёт.
И лапами захлопает –
и вот, и вот, и вот!

Нет-нет, зима. Нет, я тобой не покорён.
Я вижу солнце-солнце-солнце! Солнце… сон…

Если б реки текли, куда гонят их ветры,
мы встречали бы их в неожиданных точках планеты.
Но реки текут не так.
А ты говоришь: «Пустяк!»

Я лодка, мне плыть бы не по теченью,
а за ветром, не сдерживая влеченья.
Не хочу, чтоб меня выносили вёсла или мотор.
А ты говоришь: «Вздор!»

Протухли бы реки в своих строго заданных руслах,
но нет! мимолётное ветра искусство
волнует их так, что им кажется, будто они – моря.
А ты говоришь: «Всё зря!»

Но я лодка, и мне, чтоб с ветрами петь,
нужно добраться до моря или взлететь.
Знать, удалось, раз так долго ты в синеву глядишь.
И ты молчишь.

То ли почуяв приближенье ночи,
то ли эту самую ночь пророча,
в моём внутреннем мире, на дальней вилле
обосновался филин.
Увидеть его нельзя, хоть он не играет в прятки.
Он всё время что-то считает в обратном порядке.
И на каждый счёт, на каждый всхлип его краткий
что-то бежит от меня без оглядки.
Я однажды настиг беглеца, и это
оказался мышонок из тёплого света,
убегающий от филина прочь.
Вот и ты, моя зимняя ночь!
Выпавший снег хрустит, как стеклянная крошка.
Хочется двери заколотить и окошки,
кроме дверцы, в которую может войти лишь Та -
Спасающая Внутренний Мир Красота.
Чтобы филин замёрз в напророченной им же ночи,
чтоб вернулись мышата в ипостасях весенних почек.
И, вглядевшись в черты красоты,
я воскликнул: да это же ты!

Путешествовал – и вдруг застопорило.
Моя машина разбилась о тень огромного тополя.
Любимая женщина оказалась суккубом-хранителем.
В таких условиях сложно стать долгожителем.
Но стался один искус:
найти ледник Отработанных Глаз.
В тех глазах – не то, чтобы блюз,
но очень медленный джаз.
Тот ледник – в холодных горах,
а может – на изнеженных островах,
а может – в ком-то из нас,
а то и в каждом из нас:
хоть убегай в Содом –
и столько глаз кругом,
что нету вовсе глаз.

Путешествовал – и вдруг заклинило.
Моя машина растрескалась от первого инея.
Любимая женщина всё чаще тянется к шее.
И самому уже хочется чего-нибудь потеплее…
Коктейль меня раззадорит:
в нём – отработанных глаз заиндевевший смех.
Но пить коктейль и не глядеть на море –
как заниматься любовью в кромешной тьме.
Камнями станем в холодных горах,
уйдём в песок на изнеженных островах,
но, может, кто-то из нас,
хоть и не каждый из нас,
спасётся бегством в Содом.
Ведь столько глаз кругом,
что нету вовсе глаз!

Путешествовал – и вдруг не законтачилось.
Мою машину до дыр застирали в прачечной.
Любимая стала хищницей в лесах под Кумаси,
а я – неразгрызанной костью в её повседневном мясе.
Но я вырвался – и примусом растопил ледник.
Вырвался – и с коктейльной трубочкой к морю приник.
Вырвался – и прибежал-таки в желанный Содом.
А там – столько глаз кругом!

Ну да, мы идём по одной дороге
одно мгновенье:
для тебя это – долгое путешествие вдоль,
для меня это – краткое пересеченье.
Мелькну – и ныряю из леса в лес,
как лис.

Чтоб счастье встретить лицом к лицу,
надо сначала
пройти с ним немало
в противоположных направленьях,
но по одной дороге:
загонишь ноги!
Живя же в лесу,
вдыхай не пыль, а пыльцу,
как шмель, иль хвостом по траве пыли,
как лис.

Покуда ты веришь в грядущую встречу,
иди, и да будет твой шаг безупречен.
Но, коль безнадёжным покажется путь,
можно в леса свернуть.
Там вряд ли найдёшь долголетье,
но многого поймёшь смысл.
И будет твой вздох последний,
как воздух лесной, чист.
Поздно искать след:
к дороге дороги нет.
Но, лёжа на светлом лугу,
ты мне улыбнись,
когда над тобой пробегу,
как лис.

Она прилетает с разливом рек
и расставляет множество вех,
срываясь с лестниц куда-то вверх.
Мы-то здесь, а пальцы – в небе,
ловят клёкот её и щебет.
Так значит, она – птица?
Или под птицу рядится?

(Но нам не то что имя узнать,
тем паче – увидеть, тем паче – сберечь,
нам даже не суждено понять,
о ком идёт речь.)

Она улетает, когда тяжелеет дождь,
когда понуро в какую-то даль бредёшь.
Все лестницы – полость, все вехи – ложь.
Руки рвёт нестерпимый вес:
это пальцы вернулись с небес.
Так всё-таки она – птица!
Или под птицу рядится?

(Но нам не то что имя узнать,
тем паче – увидеть, тем паче – сберечь,
нам даже не суждено понять,
о ком идёт речь.)

Я не выдержал этих контрастов,
пошёл в Тридесятое царство,
нашёл, где она гнездится,
держал её на мизинце –
то горячую, как вскипячённый лёд,
то холодную, как остывшая печь.
Кто почувствует это – всё на свете поймёт,
кроме того, о ком идёт речь.

Больному зубу неважно: кипяток или лёд.
Червяку безразлично: дятел или удод.
Трясине до фени: бревно в ней или нога.
Но если дождаться Бездонного Четверга,
всё станет, как в самой сахарной из утопий:
здоровые зубы, щадящие топи,
парящие червяки…
Не удержусь: инсталлирую Бездонные Четверги!

Идеальный муж: купает жену в деньгах.
У него умелые руки и верный пах.
Он забыл, как умел с головою нырять в луга.
Но стоит дождаться Бездонного Четверга,
он увидит повсюду рай в сплошных шалашах,
меж которыми знойные ангелы мельтешат.
И нырнёт с головой, наверстает свои грехи…
Запускаю в систему Бездонные Четверги!

И накроет всех жизнь, угодная лично мне,
со свободой от страха оказаться на самом дне.
Кто не впишется – будет вечно падать в проран.
Я, например, не вписался, чему несказанно рад:
паденье моё – как паренье,
и четверг бесконечен, но
другой компьютерный гений
программирует на пятницу – дно.

Мне, любителю слов, надоели слова.
Но долго молчать не могу и не буду.
Я полон огней, как Нью-Йорк и Москва.
Я тёмен и тих, как ночная запруда.

Так много разного народу мельтешит!
И лишь к двоим никак мне не пробиться:
к тому, с кем можно намолчаться от души,
к тому, с кем можно от души наговориться.

Пусть воздушного змея притянет к земле, –
земной одуванчик однажды взовьётся.
Тоскливо болтать о добре и о зле.
Засяду мечтать у глухого колодца.
В него стекаются все люди, как вода.
И воды все в него струятся, словно люди.
Он вечно полон или пуст всегда?
Смешно гадать. Нырнувший нас рассудит.

Слишком много огней, заслоняющих свет,
да мало луны, освещающей ночи.
Смолчать? Но опять сомолчальника нет.
Сказать? Собеседник и слушать не хочет!

Убей меня вечерней тишиною,
тоска по шумному свету.
Срази меня банальной пестротою,
тоска по таинствам ночи.
Червями тонкими кровоподтёки
игриво ползут повсюду –
и тянут соки, и дают уроки.
Как хочется на рыбалку!

(Я надену жёлтую рубашку,
красный свитер, синие штаны –
и пойду шокировать эстетов.
Не люблю людей с хорошим вкусом,
как и всех, кто знает, как должно быть.
Я добряк, да только черви гложут…)

– Никто тебе снаружи не поможет:
касаться червей противно.
А если не залезть тебе под кожу, –
ты милый такой и гладкий!
Убей их сам вечерней тишиною.
И кровь залижи, как кошка.
Срази их сам банальной пестротою.
– Нет. Брезгую прикоснуться.

Ты и смотришься моложаво,
и врачи говорят: здоров.
Но вглядись: ты попросту ржавый,
только ткни – брызнет рыжая кровь.

Всех гламурных утех обладатель:
так и сыплются, только изволь!
Всё наращиваешь знаменатель,
а в числителе – вечный ноль.
(Чем дальше, тем жиже итог, на деле.
Но это если смотреть в пределе.)

Сверху небо, а снизу короны.
Но забыты законы дробей.
Всюду принцы, князья да бароны –
благородные, рыжих кровей.

Я пустое пространство, практически белый шум.
Но я знаю, куда изначально «Титаник» шёл:
через Гиперборею и Атлантиду
до антарктических знойных песков.
Тех, кто, зная маршрут, затонул для виду,
подобрал – да и был таков.
Вы будете жить монотонно,
пока долдоните: «Как повезло спасённым!»

Я пустое пространство, практически белый шум.
Вмещаю лишь сердце да шёпот холодных шин.
Но крови нет – и нечего качать сердцу.
Но нет дорог – и не по чем шуршать шинам.
Я молчание силой в минус миллион герц.
Я отличаюсь выдержкой среди самых старых вин.
Будет жизнь не такой монотонной,
если пытаться понять, кого же считать спасённым.

Я пустое пространство, практически белый шум.
Мне спасти вас легко, но не ждите, что сделаю шаг
к той, на чьей шее смыкаются лапы маньяка,
к тому, кто шагает в луну с крутого ночного моста…
Смотрю и смотрю. Это камень. А это собака.
Это мёртвые. Это живые. А это – моя пустота.
Беззаботный и монотонный,
я и есть тот самый спасённый
ото всего.
Не ищите во мне ничего.

Попугай: в пёстрых перьях резвиться лучам.
Филин: голос услышать живой по ночам.
Снегирь: чтобы что-то летало зимой.
Кондор: чтоб с высоты наблюдать за собой.
Ворон: прочная память о жизнях, смертях и веках.
Колибри: трепет любимых, приникших к нам, словно к цветкам.

В нас и промельки стрижей,
и основательность пингвинов.
Но с годами брать сложней
алый интеграл фламинго.

Зачем красить перья съеденными креветками?
Казаться цветным, будучи почти монохромным?
Летя, ранить чистое небо огненными метками?
Цари в клоунаде или на царстве клоуны?

Честна чернота ворона,
честна пестрота попугая.
Но этого цвета вздорного
в себе я не понимаю.
Все прочие – джек-пот, бинго!
А этот зачем искрится?
И стреляю я во фламинго.
И гаснет птица.

Дирижабли на ветрах,
на холмах подводы,
каравеллы на волнах,
лишь огонь – свободен.

Оттого многим хочется включить в меню
катание по огню.

Оседлали мы огненные шарабаны.
Кто-то крикнул: «Смотрите: вдали поляна
алых тюльпанов!».
И всякий за ним поскакал.
Лишь не поехал, словно что-то заранее знал,
генерал.

К цели примчали задорные шарабаны.
Красоту предвкушали: вот же она, лови!
Ошиблись в одном: что алые те тюльпаны.
Оказалось – белые. Но в крови.

Возмутились, раззуделись,
стали топать и махать.
И за то, о чём пиздели,
как рванули воевать!
Или – или. Мы враги.
Или – или. Всем труба.
В одну сторону – мозги,
а в другую – черепа.

Я не вышел навстречу этой войне.
Она и сама скоро придёт ко мне,
найдёт,
убьёт.
А пока я прочту ещё одну книгу,
встречу ещё один рассвет,
порадуюсь каждому мигу.
И в этом моё пацифистское «нет».

Бомбы хуячат.
Катится мячик.
Дети кричат.
Окна бренчат.

С книжкой
подмышкой
я сигаю из окна –
догоняй меня, война!

И она догнала меня у перекрёстка.
И она оказалась девчонкой-подростком.
И она просипела, подняв глаза:
«Эту рану бы… блядь… зализать…»
И расплылась в блаженной улыбке.
Блики перемигнулись на тельце зыбком.
Вот и рассвет.
Привет.

Гонимы ветром в пустых карманах,
летим на вылаканных стаканах.
Горим во влаге своих туманов,
приняв хануриков за шаманов.
А сами думаем: самолёты!
А сами думаем: вот так страсти!
Трусцой трусливою, как койоты:
кого тут проще порвать на части?
Но нет… притихли… остановились…
Глаза твои поутру раскрылись,
и лилии на реке раскрылись,
и люди перед людьми раскрылись…
А тот, кто так и остался нищим,
с глазами хищными, как монеты,
ждёт, чтобы жертвы из света вышли.
А нас всё нету, а нас всё нету.

Другими птицами расклёвана
мёртвая птица.
Я помню светлыми и клёвыми
злобные лица.
Но ловко выпотрошен клювами –
и не отбиться.

Быстрое облако - серое такси,
вези мою душу, вези.

И лишь одна не причащалась
моим надгробьем.
Не потому, чтобы пылала
ко мне любовью,
а просто дичь предпочитала
со свежей кровью.

Быстрое облако - серое такси,
вези мою душу, вези.

Во мне – ни боли, ни презренья
к птичьему роду.
Для лучшего пищеваренья –
над хороводом
пою любви и всепрощенью
дохлую оду.

Быстрое облако - серое такси,
вези мою душу, вези.

Моё зренье острей, чем осязанье слепого.
Я понимаю до буквы смысл каждого слова.
Помню прошлые жизни до мельчайшего жеста.
Мне, разумеется, нету места
ни в одной из философских школ,
ибо спорить со мной бесполезно,
пока не появится То, Чего Я Не Учёл.

Я знаю всё, что долдонят науки –
вплоть до формул любви, сомнений и скуки.
Ты классный парень, учёный, но всё-таки стыдно
считать себя знающим правду, а видеть лишь то, что видно.
Какая круглая колба! Давай-ка играть в футбол.
Мы задохлись в страстях, а вокруг всё опять фригидно,
кроме Того, Чего Я Не Учёл.

Найди единого бога – благо их развелось, как мух
(но ни один не похож на Того, которого чует мой нюх).
Стань игроком или экстремалом, дразнящим клитор судьбы.
Устройся работать регистром иерихонской трубы.
Твои смертельные раны не тянут и на лёгкий укол.
Но ты обрёл бы себя и других без подвигов и мольбы,
если бы вникнул в То, Чего Я Не Учёл.

Оставайся собой, но иди с кем-то вместе.
С кем легко умереть и не страшно воскреснуть.
Будет жизнь твоя тёплой, как дружеский стол.
И пошлёшь меня: «Пофиг, чего ты там не учёл!»

Зачатый на льду,
я рождён на Урале, а может, в Непале, –
в общем, где-то в горах.
И вот я иду –
крутой, как пипетка с цианистым калием, –
на каменно-снежных ногах.

На тех, кто часто числит себя в виноватых,
камнепадом, финками фар
обрушусь я, Посетитель кроватей –
ночной кошмар.

Зачатый на льду,
я рождён в чаще леса у речки
солнечным летним днём.
И вот я иду –
неприметный, как задутая свечка,
прельщённый погасшим огнём.

К тем, чья совесть легка, словно сухая вата,
тихим плеском, гуденьем крон
на носочках войду – Посетитель кроватей,
спокойный сон.

Зачатый на льду,
я рождён на хоботке осы,
пьющей цветочный нектар.
И вот я иду –
напряжён, как нетерпеливый взгляд на часы.
Мне пофиг, где жар, где товар.

Лилит была первой, но я ей – Праматерь.
Я корчу рожи, но я не шут,
а Посетитель не только кроватей –
любовный зуд.

Зачатый на льду,
я рождён на искрящихся льдинах
самого знойного пляжа Тобаго.
И вот я иду,
лишь с собою самим сравнимый,
обращая триллеры в саги.

По роскошным дорогам мы к новым рожденьям покатим,
не ведает пробок моё вековое авто.
Я ваш друг, Посетитель в том числе и кроватей –
знаете, кто.